Двери закрываются

εїз       – Вижу, ты пришла сюда похныкать?       Она сидела на полу меж складок бархатного занавеса у входа в Зал суда и не входила внутрь. Нужды не было – тот, кого она желала увидеть, сам подошёл к ней.       – Да не хныкать я пришла, – она отвернулась, мотнув кисточкой на шляпе, дабы не встречаться с ним взглядом, – Но я рада, что ты вышел.       – Ха, – тихо отозвался её собеседник.       Он стоял рядом в тусклом свете отблесков заката, едва попадавших в зал сквозь маленькие окна под самым потолком, словно огромная чёрная тень. Привычная картина. Волшебница и не надеялась, что в этот раз что-то изменится.       – Не надоело ещё приходить в камеру заключённого? – спрашивал тот.       Она невольно сжала кулачок.       – Это не камера, - съёжилась она, – И ты не заключённый… Твои маски подтвердят, – добавила она после краткой паузы.       Она не видела его лица, но знала, что он ухмылялся в ответ.       – Я ни о чём не жалею, девочка, – он повернулся и шагнул назад, взмахнув на ходу тёмной волной своего длинного плаща.       – Я знаю, – вздохнула Волшебница, мысленно добавив: – И я тебе не верю.       Он расхаживал по Залу суда, на ходу хватая пальцами сновавших в воздухе голубянок и червонцев, сверкавших медью, бирюзой и сапфиром; за ним, точно сияющий птицекрыл крез, взвивалась в воздухе огромная бабочка из чистого золота.       – Неужто нравится без начала и конца сидеть тут взаперти, когда мир вокруг в тебе нуждается? – Волшебница всё же увязалась за ним.       Он остановился, обернувшись к ней; золотая бабочка уселась ему прямо на нос, расправив крылья, точно венецианская маска. Тут же послышался звон цепей – хотя никто кроме него его не услышал.       – Ты говоришь это лишь потому, что ты – фантазия, а я – ложь, – отрезал он.       Да, поэтому и говорю. Внутри у Волшебницы всё потихоньку закипало. Ведь мы маги. Без нас мир бы давно умер. Рассыпался.       – Во мне не нуждаются, – продолжил он чуть надменным тоном, – Меня боятся.       В зал, точно бархатистый и усыпанный камушками павлиний глаз, впорхнул некто в белой маске и вишнёвом платье до пола и бесцеремонно последовал за упрямым хозяином зала, пройдя мимо Волшебницы.       – Здравствуй, Молчунья. Какие сегодня успехи?       Маска в платье опустила головку, прикрыв глазницы и, кажется, приподняв уголки рта. Маски вообще умеют улыбаться?       – Понял. Отлично.       – Лучше бы сам погулять вышел, чем своих подручных везде отправлять, – буркнула Волшебница, – Ты им даёшь абсолютно безобидные поручения, которые преспокойно сделал бы сам. Чего самому-то не работается?       – Мне отлично работается, – отвечал он; Молчунья сделала реверанс и спешно удалилась, – Кто-то где-то сейчас наденет мой браслет или брошь без малейшего понятия, кто их сделал.       Вздохнув, он направился к ступеням в глубине зала, которые вели к его трону.       – А я побуду здесь. Лишь тут я никому не опасен.       Волшебница яростно хмурила брови.       – Да никто тебя не боится! – крикнула она.       Он удобно расположился на троне, поддерживая голову рукой; на его плечо уселась какая-то бабочка. Нет ни одного самоцвета, который не обретал бы крылья, побывав в его руках.       – Да. Ты меня не боишься.       Глаза Волшебницы сверкнули. Да хватит уже считать, что я тупая и ничего не смыслю!       Я и не считаю, услышала она. Не считаю же я таким самого себя?       О, какое великодушие с вашей стороны, величайший маг лжи.       С ним было бесполезно спорить. Это повторялось каждый раз, словно Волшебница вновь и вновь перечитывала уже знакомую книжку, наивно надеясь при этом каждый раз на новый финал. И вроде бы ясно, что жизнь – это не книга, а с другой стороны она их прочитала и перечитала уже тысячи.       Изменить ум и взгляды обычному жителю какого-нибудь городка, в котором останавливается старчейзер, она могла в два счёта. Хорошо, иногда в три или в четыре. В конце концов, у какого учителя ни разу в жизни не было проблемных учеников? Где бы сейчас был Охотник, если бы не она? Так бы и работал в белой рубашке с бейджем на груди, забыв о радости в свои чуть-за-двадцать. Как бы без неё справился тот правитель одной дальней страны, живший в зелёном городе, и думавший, что он обычный шарлатан и ни в одном месте не волшебник, пусть его таковым и считали? Он обладал всеми необходимыми для настоящего чудака-фантазёра качествами, да вот только веры в себя не хватало... Да и с Мацуи справимся – уж Волшебница-то знает, какое доброе солнышко прячется за его чёрствыми речами. Главное – показать ему, как правильно восходить по утрам, а в остальном сам разберётся. Разобрался же тот незадачливый правитель? И сверх того – он и другим потом помог поверить в магию и самих себя.       Но капать на мозги другому магу, её идеальному повторению, абсолютно равному ей по силе, было обречено на провал. Всё равно, что насильно ломать саму себя. А себя она не может сломать вот уже которую тысячу лет. Казалось бы, давно пора плюнуть и разгребать свой собственный домашний бардак, чем спасать тех, кто не принимает твою помощь, но солнце в глазах всё ещё светилось ничем неоправданным оптимизмом.       Волшебница уже приготовилась уйти отсюда и напоследок сказала:       – Просто скажи уже, что тебя здесь держит.       Дальнейших объяснений ему не потребовалось – было достаточно одного лишь «что тебя здесь держит».       – Спроси кого угодно, – его рука, увешанная кольцами, мгновенно оказалась у рта, – Но не спрашивай меня. Тс-с.       Но ведь ты точно знаешь ответ. Был бы он в другом месте, я бы давно его нашла.       Она спустилась по винтовой лестнице, соединявшей Зал суда с уютными витринами нижнего этажа, полными бус и колечек, и вышла без особого желания возвращаться в Потайную дверь.       Почему ты ни о чём не говоришь? Почему никого так не любишь? Ты ведь и Окулисту с Учёным ничего не сказал…       Пожалуйста.       Ведь мы – одна Вселенная…