Я и мой приятель

— Это точно сработает? — хмуро спросил сержант Чейн, задумчиво рассматривая пустую ампулу с обломанным кончиком. — Точно, — кивнул Боуи, щелкнув пальцем по шприцу, чтобы выбить к игле попавший в раствор пузырек воздуха и слегка надавил на поршень, — если у «Гадюки» есть сердце, эта штука остановит его в течение пяти минут. — Уверен? Может, стоит увеличить дозу? — нервно спросил сержант, наблюдая, как медик «синего» отряда надевает на иглу колпачок и осторожно заворачивает шприц в марлевый лоскут. Боуи мотнул головой. — Уверен, сэр, — с мрачной усмешкой ответил он, — этого ей вполне хватит. — Цианид был бы надежнее, — заметил Чейн. — Увы, его в полевой аптечке не держат, — вздохнул медик, протягивая сержанту смертоносную посылку. — Да и капитан Мердок, полагаю, слишком хорошо знаком с этим ядом, чтобы не понять, что ее отравили. Он же раньше работал в ЦРУ… Вы ведь не хотите попасть под трибунал, сэр? Тон его казался беззаботным, но во взгляде, брошенном на командира, мелькнула тревога. — Мне плевать на трибунал, — отозвался сержант, — главное, чтобы эта тварь сдохла, пока за ней не явился ее дружок. Боуи поджал губы. Он был явно огорчен таким ответом. — Не дрейфь, — сержант успокаивающе хлопнул медика по плечу, расценив его реакцию, как страх перед возможным наказанием. Но Чейн* уже все обдумал. Он не будет ломать своим парням карьеру и жизнь. Не потащит их за собой. — Если нас раскусят, я все возьму на себя. Вам ничего не грозит. — Спасибо, сэр… — несколько растерянно отозвался Боуи и, вздохнув, покачал головой. Чейн бросил на него удивленный взгляд, но медик уже отвернулся, взяв со стола сумку с медикаментами. Сунув шприц в карман, сержант, не оглядываясь, вышел из комнаты. В коридоре его ждал Рейнольдс, непривычно бледный, но, как и командир, полный решимости. Чейн долго сомневался, брать ли его с собой. С одной стороны, он был рад, что Рейнольдс сам вызвался в этом участвовать: он не подведет, на него можно положиться. Но, с другой, сержанту было бы спокойнее идти одному — исключительно потому, что не хотел, чтобы кому-то еще в случае неудачи пришлось отвечать за его безумную идею. Это было в порядке вещей — за провал боевой операции всегда отвечает командир, который принимает решения на поле боя. Но сейчас не тот случай. Это ведь не бой. Это мятеж. Чейн прекрасно понимал — каким бы дрянным командиром ни был Мердок, он все равно оставался вышестоящим офицером, и заговор против него мог быть приравнен к измене. Но иначе нельзя. Нельзя оставлять эту мерзость в живых. Что бы там ни трындел этот щенок из штаба о ценных сведениях, Чейн не мог допустить, чтобы тварь, перебившая его людей, избежала ответственности. Их план родился спонтанно, и времени на то, чтобы довести его до ума почти не было. «Гадюка» должна умереть до того, как сюда прибудет еще одна штабная крыса — иначе велик риск, что ее могут-таки счесть «важным свидетелем» и переместить в другое место, куда Чейну уже не дотянуться. Могут, конечно, и пристрелить, но, судя по тому, как она распелась перед капитаном, это маловероятно. Сержант слышал, как Мердок после допроса разговаривал по телефону с материком — от подобострастного восторга в его голосе кого угодно стошнило бы. Ясное дело, эта крыса думает о том, как поскорее обновить звездочки на погонах, раскрутив «Гадюку». А та просто боится за свою шкуру, вот и трещит без умолку… Правда, разбушевавшийся снаружи шторм давал заговорщикам некоторую фору. Раз не будет связи, то и вряд ли кто-то сможет попасть на остров до того, как погода снова наладится. Но, опять же, лучше не рисковать и действовать быстро, пока есть такая возможность. Инъекция была идеей Боуи. Чейн, конечно, предпочел бы просто пристрелить сучку, инсценировав «попытку к бегству», но медик в конце концов смог его уговорить не подставляться так уж откровенно. Боуи утверждал, что ее смерть никто не отличит от естественной. На вскрытии это будет выглядеть, как сердечный приступ. Это тоже белыми нитками шито — «Гадюка» не слишком-то похожа на клиентку кардиолога. Но уже не важно. Выгорит — хорошо. А, если нет… Чейн готов ответить перед трибуналом за преступление. — Что с камерами? — спросил сержант, когда они двинулись по коридору. — Йенсену удалось что-то придумать? — Да, сэр, — отозвался Рейнольдс, — он устроит небольшой глюк системы наблюдения. В два сорок пять, как и договаривались. Трансляция не прервется, но при этом камеры не будут работать на запись. Это будет продолжаться не дольше пятнадцати минут — иначе будет слишком подозрительно. Чейн подумал о том, что все и так уже слишком подозрительно. Они пытаются сымитировать роковое стечение обстоятельств, причем довольно топорно. Глупо думать, что никто не догадается, будто все это не было случайностью. Но, если их план сработает как надо, доказать умысел будет непросто. Проклятье, как много условностей. Везде эти «если». Чейн мотнул головой, приказывая себе не думать об этом. Они попытаются. А дальше — будь что будет. Без двадцати три Чейн и Рейнольдс подошли к лифту, но вызывать его не стали. Рейнольдс достал из кармана пачку сигарет, и, демонстративно вытащив одну, протянул ее сержанту. Тот кивнул и отпер дверь на пожарную лестницу, но, едва заговорщики оказались на полутемной площадке, смял сигарету в кулаке и выкинул в «дежурную» пепельницу. На лестнице камер наблюдения не было, так что если кто-то потом решит отследить их с Рейнольдсом перемещения, то увидит лишь, как двое сослуживцев вышли покурить… и задержались чуть дольше, чем следовало бы. Но, поскольку оба в этот момент не были на дежурстве, ничего криминального в этом нет. Они спустились на второй подвальный уровень и застыли у закрытой двери. На часах было два сорок три. Последняя возможность передумать. Капрал Йенсен, так «удачно» поменявшийся сменами с другим дежурным, в этот момент неотрывно смотрит на монитор, куда идёт картинка со всех камер. Если Рейнольдс и Чейн сейчас вернутся в холл на первом этаже, он поймет, что им что-то помешало и никаких «глюков» в системе сегодня не произойдет. Два сорок пять. Пора. Выждав для надежности еще десять секунд, Чейн приоткрыл дверь и выглянул в коридор, бросив короткий взгляд на камеры. Не было никакой возможности проверить, удалось ли Йенсену провернуть трюк или нет, но ждать больше нельзя. Он решительно перешагнул условный порог — границу, условно отделявшую его от государственной измены. Рейнольдс тенью последовал за ним. В два сорок семь, пробежав по пустому и гулкому коридору, они были у дверей тюремного блока. Там их уже ждали — дверь была приоткрыта, и за ней нетерпеливо топтался один из охранников, рядовой Оуэнс. Когда он отошел в сторону, пропуская гостей, Чейн увидел и его напарника. Под глазом дежурного багровел свежий синяк, но лицо при этом застыло в напряженной решимости. Впустив заговорщиков в комнатку, дежурный вытянулся по стойке «смирно», но Чейн, строго глянув на него, покачал головой. — Нет времени, рядовой, — быстро проговорил он, и солдат, чья рука было дернулась, чтобы отдать честь своему бывшему командиру, замерла на полпути к виску, — нам надо где-то спрятаться, пока вы не уберете часового. Оуэнс понятливо кивнул. Часовой был последней преградой перед их конечной целью. К сожалению, его бесполезно было даже пытаться склонить к саботажу — это был человек Мердока, прибывший с ним из штаба. И в его верности капитану сомневаться не приходилось. — Да, сэр, — шепнул Оуэнс, — за второй дверью санузел - из коридора вход не видно. Вы можете переждать там. Санузел представлял из себя крохотную комнатку с соответствующими атрибутами, занимавшими, собственно, большую ее часть. Когда Чейн и Рейнольдс покорно втиснулись туда, дежурный закрыл их и вернулся на пост, оставив дверь открытой. Минус две минуты. — Ты мухлевал! — раздался голос второго охранника, достаточно правдоподобно изобразившего возмущение. — Я? Да ни в жизни! — воскликнул Оуэнс, куда менее убедительно. — А это что? Или козырной король сам к тебе под локоть заполз? — Эй-эй, полегче! Послышался грохот отодвигаемого стула. На взгляд Чейна, вышло довольно фальшиво, но зато шума эти двое произвели достаточно, чтобы привлечь внимание часового. После короткой «потасовки», сопровождаемой излишне воодушевлённой бранью, раздался довольно реалистичный звук падающего на пол тела. И почти тут же из коридора с камерами донеслись приближающиеся шаги. Как же медленно, черт возьми! — Что здесь происходит? — взволнованно спросил третий, незнакомый голос. Часовой. — Эй, полегче! Убери пушку, — буркнул дежурный с неподдельным возмущением. Три секунды тишины. За это время часовой успел увидеть опрокинутый стул и лежащее на полу тело. — Какого черта вы тут делаете? — ошарашено воскликнул часовой. — Что с ним? — Он ко мне полез, и я его вырубил, — пробубнил Оуэнс. Чейн стиснул зубы — слишком натянуто и неправдоподобно. Но, впрочем, было бы странно ожидать лучшего от простого солдата. Парень хотя бы старался. Скрипнула дверь, отделявшая пост охраны от коридора — Оуэнс, согласно плану должен был как бы случайно прикрыть ее. И, кажется, провернул это чисто — часовой либо не обратил на маневр Оуэнса внимания, либо посчитал несущественным. Голоса теперь звучали приглушенно, и слов было не разобрать, но все шло в правильном направлении. Один злился, другой оправдывался. Сейчас Оуэнс пытается был уговорить часового помочь отнести своего напарника в медотсек. Или хотя бы задержать его в дежурке как можно дольше. Рейнольдс вопросительно взглянул на сержанта, и тот, коротко кивнув, осторожно приоткрыл дверь клозета и вышел в коридор. Мельком глянув в сторону поста, он увидел, как Оуэнс и часовой пытаются поднять «потерявшего сознание» охранника. Отлично, сработало! Все, про этого парня из личной свиты капитана можно забыть. Оуэнс поведет его к Боуи, а уж медик сделает все, чтобы в медотсеке часовой провел как можно больше времени. Но это, впрочем, уже не имеет значения — Чейну хватит и двух минут, чтобы осуществить задуманное. Плюс еще две, чтобы вернуться к лестнице. Сержант на ходу глянул на часы и довольно оскалился — времени оставалось еще много. Когда они добрались до камеры, то услышали, как хлопнула дверь тюремного блока. Оуэнс и часовой ушли. Превосходно. Чейн искоса, чтобы не загораживать свет, падавший в камеру через смотровое окошко, заглянул внутрь. «Гадюка» спала, привалившись к стене и закутавшись в одеяло. Сержант, отступив от двери, вытащил из кармана шприц и дал знак напарнику. Рейнольдс быстро набрал код на панели и резким движением распахнул дверь. Не теряя времени, Чейн шагнул к койке, на ходу стягивая пластиковый колпачок с иглы. После ярко освещенного коридора темнота на миг ослепила его, но это было уже неважно. Зажав шприц в одной руке, он вытянул вторую, чтобы придавить «Гадюку» к койке, на случай, если она проснется и вздумает брыкаться. Сейчас он видел только свою цель, и был сосредоточен на ней настолько, что уже ничего другого не замечал. Не услышал тихого шороха за спиной, не обратил внимания на лишнюю тень, мелькнувшую на фоне светлого дверного проема. Рейнольдс, вошедший в камеру вслед за ним, тихо охнул и как-то нехорошо захрипел. Чейн в этот момент уже откинул одеяло, собираясь вонзить иглу в плечо «Гадюки», но… — Упс, — раздался за спиной хрипловатый насмешливый голос, — надо же, кто-то еще на это ведется. Чейн, вздрогнув, оглянулся, увидев… Рейнольдса, который навис над ним, странно наклонив голову набок. Но через миг его тело, качнувшись, безвольно осело на пол, упав к ногам лучезарно ухмыляющейся «Гадюки». Сержант оглянулся, недоуменно взглянув на койку. В руке он сжимал пустой пододеяльник, под которым покоилось на простыне свернутое в трубочку шерстяное одеяло. — Да, банально, — извиняющимся тоном сказала Гадюка. — Вы собираетесь дальше меня убивать, или так и будете изображать жертву Горгоны? Чейн зарычал, резко повернувшись к ней и выхватывая пистолет из кобуры на поясе. — Руки за голову, тварь! — гаркнул он, отскакивая от койки. — Ладно, — пожав плечами, «Гадюка» послушно задрала руки. Чейн, продолжая держать ее на мушке, шагнул вперед, ожидая, что пленница либо набросится на него, либо попытается сбежать через открытую дверь, но она так и осталась стоять, глядя на него спокойно и даже как-то устало. — Сейчас ты двинешь к койке, — сказал Чейн, дулом пистолета указав на койку, — и я сделаю тебе укол. — Там яд, да? — усмехнулась она. — Вперед! — гаркнул сержант. Проклятье! Несколько часов назад, наблюдая за ней через монитор с поста Йенсена, он сам видел, как эта чертова ренегатка ложилась спать. И поэтому, мягко говоря, не ожидал никаких проблем на этом этапе. Да и какие, к чертям, проблемы могут возникнуть с тем, чтобы сделать гребанный маленький укол спящей и безоружной женщине? Как оказалось, очень большие. Впрочем, у него оставалось немного времени в запасе. Он еще может успеть сделать все так, как было запланировано… ну, почти. Но как теперь быть с Рейнольдсом? Впрочем, он, похоже, был жив — грудь бойца тяжело вздымалась и опускалась, и никаких видимых повреждений при беглом взгляде сержант не заметил. «Гадюка» почему-то не стала убивать на этот раз, хотя могла бы. Свернуть жертве шею — секундное дело, тем более, для такой опытной убийцы. «Гадюка», между тем, изящно перешагнула через тело Рейнольдса и направилась к койке, беспечно повернувшись к сержанту спиной. — Шевелись! — нетерпеливо проговорил Чейн. — Или я тебя пристрелю! — А какая разница? — хмыкнула «Гадюка», остановившись, — я же в любом случае умру. Лучше уж тогда пристрелите — это хотя бы веселее. — Заткнись, — Чейн приставил дуло к ее затылку и взвел курок. Все. Теперь ей никуда не деться. Но лучше все-таки действовать по плану. Он поднял руку со шприцем, целя иглой в плечо пленницы. Вот так. Одно движение — и она труп. Уже без вариантов. Чейн замахнулся, но в этот момент «Гадюка» резко шатнулась в сторону, схватив его за запястье. И Сержант не успел ни уколоть ее, ни нажать на курок, совершенно неожиданным образом обнаружив, что лежит спине. Стоящая над ним "Гадюка", издевательски ухмыльнулась и легонько пнула выпавший пистолет назад к двери. Руки при этом она продолжала держать поднятыми. Сержант перекатился на живот, и, нащупав на полу шприц, вскочил на ноги. — Сука, — выдохнул он. — Еще какая, — согласилась «Гадюка». Чейн прыгнул на нее, держа шприц, как кинжал, но «Гадюка» ловко увернулась, и сержант по инерции едва не вылетел за дверь. — Кстати, любопытно, — задумчиво проговорила она ему в спину, — за что именно я удостоилась такой чести, как тайное покушение? — Как будто ты не знаешь, — прошипел, разворачиваясь, Чейн. — Ну, много всего было, — «Гадюка» пожала плечами, явно придуриваясь, из-за чего сержант почти вышел из себя. — Можно поконкретнее? — Ты убила моих людей! — взревел Чейн. — Когда они пытались убить меня? — она выгнула бровь, — хочу заметить, что на суде это сошло бы за самооборону. В состоянии аффекта. Шутка ли, когда полсотни вооруженных до зубов солдат нападают на тебя в лесу, тут и психануть можно… Да она издевается! Чейн шагнул вперед, забыв о том, что время уже давным-давно вышло. — Тебя — судить? — прорычал он, надвигаясь на «Гадюку», — да для таких, как ты, не должно быть судов! Ты — предательница! Чудовище! Убийца! «Гадюка» снова увернулась от его выпада, оказавшись в углу камеры. И сержант поспешил преградить ей путь к отступлению. Здесь уже этой змее не вывернутся… — Чудовище? Убийца? — хмыкнула «Гадюка», бессовестно заглянув ему в глаза, и усмехнулась. — А разве ты лучше меня, сержант? — Думаю, да, — прорычал он. — Да ладно? — фыкнула «Гадюка». — Разве ты — не такое же чудовище? Тебе ведь тоже приходилось убивать людей, верно? Ты посвятил этому свою жизнь, или нет? Ее насмешливы тон сам по себе выводил из себя, но когда смысл слов все же достиг сознания, Чейн готов был просто взорваться. Эта мразь сравнивает себя с ним?! — Да как ты смеешь! — заорал он, сжав кулаки от возмущения и едва не раздавив пластиковый шприц, — Я не чудовище! Я солдат! С этим криком сержант готов был броситься на нее, чтобы, наконец, покончить с этим. Он убьет ее! Неважно, как — вколет ей эту дрянь от Боуи или задушит голыми руками — но прикончит суку! «Гадюка» неожиданно вскинула руку, заставив Чейна инстинктивно отшатнуться. Сержант ожидал, что она сама сейчас нападет, но «Гадюка» даже с места не сдвинулась, лишь с издевательским видом покачав пальчиком. — И это, по твоему, не делает тебя убийцей? — вкрадчиво спросила она. — Я не убийца, — проговорил сержант сквозь сжатые зубы, — Я убивал врагов. На войне! Это большая разница! — Нет никакой разницы, — ответила «Гадюка». — А если считаешь, что полученный приказ тебя как-то оправдывает, то ты еще больший идиот, чем кажется. — Приказ ни при чем. Я защищаю свою родину! — сказал Чейн, но, к его удивлению, это прозвучало отнюдь не так уверенно, как он рассчитывал. Дьявол. Да зачем вообще он с ней говорит? Надо валить суку — и дело с концом! Разбить бы ее наглую морду — и поглядеть, как она запоет после этого. Но почему-то сержант медлил, сам не понимая, в чем дело, хотя «Гадюка» будто бы и не пыталась защищаться. Наоборот, скрестила руки на груди и заметно расслабилась, но почему-то эта поза настораживала больше, чем боевая стойка. — Да неужели? — криво усмехнулась «Гадюка». — И где же ты ее защищал? Где вы там сейчас воюете? В Ираке, в Ливии, в Сирии? А как насчет Афганистана? — она картинно закатила глаза. — На случай, если у тебя беда с географией, я напомню, что эти государства находятся вообще в другом полушарии, в тысячах километров от твоей драгоценной родины. — Заткнись! — возмущенно воскликнул Чейн, — Мы поддерживаем мир! Ликвидируем террористическую угрозу… «Гадюка» расхохоталась. — Да ладно тебе, сержант! Ты еще про демократию скажи и про борьбу с мировым злом, — она подняла правую руку, изобразив пальцами кавычки. — Ты сам-то в это веришь? Веришь в то, что свергнув очередного царька в какой-то арабской стране, принесешь мир своему народу? Веришь, что даже если ваши лидеры подомнут под себя полмира, не останется уродов в подполье, готовых протаранить самолетом парочку небоскребов в Нью-Йорке? Веришь, что высокие чины готовы тратить кучу денег на благородное и героическое освобождение от тирании народов, которые об этом не просили? — она презрительно фыркнула. — В этом случае ты наивный дурак, сержант. Тобой играют, как пешкой, заставляя проливать свою кровь ради чужой алчности и жажды власти. — Заткнись! — проговорил Чейн, но голос его предательски дрогнул. Он понятия не имел, в чем тут дело — и раньше попадались ему всякие болтуны, пытающиеся заговорить зубы противнику, но эта сучка каким-то образом заставила себя слушать. Как будто ее слова звучали не в ушах, а в самом мозгу. — А, может, дело в другом?.. — задумчиво сказала «Гадюка», нахально глядя ему в глаза, — может, тебе это просто нравится? Согласись, приятно же нажимать на курок, когда знаешь, что твой выстрел оборвет чужую жизнь? О, этот звук, когда пуля пробивает плоть!.. Может ли что-нибудь сравниться с ним, а, сержант?.. Разве твое сердце не начинает биться чаще, когда ты видишь движущуюся фигуру в перекрестье прицела и знаешь, что в следующий миг она рухнет на землю? — Закрой рот! -…а как насчет чужой агонии? Тебе ведь доводилось убивать ножом или даже голыми руками?.. это же неописуемо — чувствовать последние судороги живого существа. Того, что только что дышало, ходило, думало, любило и ненавидело — а через миг станет просто куском разлагающегося мяса, который ты просто бросишь гнить, не проявив уважение к этой отнятой жизни и не сохранив память о ней в виде трофея? Ее голос звенел в голове сержанта, парализуя мысли. То, о чем она с такой страстью говорила, было отвратительно и мерзко. Но это было правдой. Если кто-то думает, что на войне убивать людей просто, то он явно никогда сам не был в настоящем бою. И дело даже не в каких-то моральных тонкостях — вся эта гуманистическая чушь вылетает из головы после первой же пули (иногда вместе с мозгами), которую выпустит враг. Дело в том, что люди — это не мишени на стрельбище, они просто не будут стоять и ждать, когда кто-то их прикончит. Они двигаются, прячутся в укрытиях, сами стреляют по тебе… это в глупых боевиках герои умудряются поражать живую цель не глядя, а на самом деле попасть в противника в условиях настоящего боя не так-то просто. И поэтому каждый раз, когда выстрел настигает цель, приходит ощущение мрачного удовлетворения, как после победы в какой-то бессмысленной игре… И самое поганое в том, что «Гадюка» права — сержанту это нравилось. Но при этом все еще оставалось отвратительным и мерзким. — Молчи! — велел он, — Молчи, ты, дрянь… Но «Гадюка», понятное дело, не послушалась. — А ведь те, кого ты убивал — они ведь тоже были людьми, — продолжала "Гадюка", и ее голос звенел от ненависти. — Такими же, как ты. Они тоже исполняли приказы — как и ты. У них, как и у тебя, были семьи, друзья, идеалы и принципы… согласись, ведь это так сладко, что именно ты положишь всему этому конец, — "Гадюка" усмехнулась, бесстрашно шагая вперед и оказываясь на расстоянии вытянутой руки, но Чейн уже не смог заставить себя схватить ее. — Разве нет? А, сержант?.. А, может, ты в эти моменты чувствуешь, как велика твоя власть над этим миром? Может, тебе нравится, когда тебя умоляют о пощаде?.. — Нет! Замолчи!.. — шепотом сказал он. — Что, неужели никто еще не умолял? — хмыкнув, поинтересовалась «Гадюка». — Не верю. Хотя, может, ты, наоборот, не любишь этого? Ах, жалкий писк загнанного в угол и испуганного существа, взывающего о милосердии. Мерзость. Тебя это, должно быть, раздражает. Ведь ты же храбрый и сильный и следуешь благородной цели! — Замолчи!.. Сержант, пожалуй, еще никогда не чувствовал себя таким… жалким. «Гадюка» глубоко и устало вздохнула, покачав головой. Протянув руку, она просто взяла шприц из ослабевшей руки Чейна. — Тебе не хватает смелости даже на то, чтобы это признать, — с презрением проговорила она, — признать, что ты — такое же мерзкое чудовище, как я. Сержант стиснул зубы, ощутив вдруг, как задрожали его колени. Он ненавидел ее, как никого и никогда в своей жизни. Но себя — гораздо сильнее. «Гадюка», скривившись, посмотрела на шприц в своей руке и с омерзением выкинула его. Шприц с гулким стуком упал на пол. Завертелся, закатившись под койку. А в следующий миг сержант почувствовал, как тонкие пальцы «Гадюки» сомкнулись на его горле. — Пошел вон из моей камеры, сопляк, — прошипела она почти на ухо Чейну… и оттолкнула его. Быть может, Чейн еще был способен мог вернуть подорванный боевой дух и все-таки попытаться ее прикончить, но не успел. В камере вспыхнул яркий свет, больно ударив по привыкшим к полумраку глазам, а в дверях возник капитан Мердок в сопровождении часового и еще парочки солдат. Вид у него был заспанный, но крайне злобный. Оглядев открывшуюся ему композицию, капитан нахмурился, переведя недоуменный взгляд с усевшейся на койку «Гадюки» на Чейна. — Какого черта тут происходит? — спросил капитан, и его тон не предвещал ничего хорошего. Но Чейн при всем желании не смог бы сейчас ему ответить. Он был раздавлен, и не только тем, что ему наговорила эта языкатая стерва. Наваждение, вызванное ее словами, растаяло, уступив место чему-то еще. Чему-то еще более гадкому. Сержант не просто не справился — он подвел всех, кто доверился ему сегодня. Всех, кто рискнул помочь, по той или иной причине — разделяя ли его ненависть и желание уничтожить эту тварь, или просто из уважения к нему, как к командиру. И это легло на него такой тяжестью, какую Чейн вынести не мог. — Ничего, капитан, — неожиданно отозвалась сама «Гадюка» на удивление беззаботным тоном. — Мы с этим милым человеком просто немного поговорили. Ему… необходим был катарсис. Мердок бросил на нее испепеляющий взгляд, но «Гадюка» в ответ только усмехнулась и пожала плечами. Капитан наклонился, подняв с пола пистолет Чейна, после чего обернулся к сержанту, с многозначительным видом взвешивая оружие в руке. Чейн с достоинством выдержал эту немую сцену, но промолчал. — Уведите их, — приказал Мердок, кивнув своим людям и указав на Рейнольдса, который в этот момент как раз зашевелился, приходя в себя. Чейн не сопротивлялся, когда его скрутили и вывели из камеры. Он только сейчас понял, что ни капли не лукавил, заявляя, что не боится никакого трибунала. Есть вещи гораздо, гораздо хуже.

***

Через полчаса Немо вновь осталась в камере одна. Когда шаги в коридоре затихли, она закинула ноги на койку и растянулась рядом со свернутым одеялом, подложив руки под голову и уставившись в потолок. Идиоты. Что один, что второй. Только разбудили зря. Уж конечно, Немо даже сквозь сон не могла не услышать их возню в дежурке и не понять, что означает странный шум посреди ночи. Однако само покушение откровенно разочаровало ее. К’жит, эти два мужика со шприцем явно не стоили ее пробуждения. Умереть-то она всегда успеет, а вот выспаться — это вопрос. О, нет, Немо не боялась смерти. Она столько раз уже встречалась с ней лицом к лицу, что научилась принимать как должное. Не страшным врагом, но неизменной спутницей, которая всегда идет рядом, куда не свернешь. Это не хорошо и не плохо — это неизбежно. Даже яуты не живут вечно. И каждый рано или поздно ступит на свою Последнюю Тропу. Страшно было только в первый раз.