Закадычные друзья

Однажды, он просто понял, что что-то не так. Это что-то не давало покоя, все время отвлекая. Это было так странно, когда все тело переполняло беспокойство, тревожность, нервозность, томимое каким-то мучением, которое не проходило. И только потом его осенило. Он чувствует. Оглядываясь по сторонам, замечает какой его родной мир пустой, искомканный, перечеркнутый. Но в этом было нечто красивое, заставляя невольно задерживать дыхание от покалывающего удивления. Это было шокирующим открытием, но в тоже внутри все успокоилось, говоря, что этот ответ, который он так неистово искал, верный и единственный. Как несся со всех ног к другим, переполненный радостью и удивлением своего открытия. Но в их глазах ничего не было. Ни радости, ни удивления, ни ужаса. Ни. Че. Го. И сколько бы он тогда не пытался объяснить, показать, научить, монстры лишь безучастно смотрели на него. Сначала недопонимание щекотало, заставляя то и дело непроизвольно дергаться и хмурится, чуть ли не чихать. Радость смешалась с новым чувством, выдавая уже знакомую тревогу. Но так же появилось нечто новое, и он не знал что это. Но это было нечто пугающим, невольно заставляя забиться в угол, чтобы все видеть и никто не смог подойти со спины. Это чувство все больше и больше поглощало его, не давая нормально дышать, пробивая мелким ознобом. Мысли, что были и так неокрепшими, тут же начинали метаться, сшибая, друг дружку. Душа колотилась о ребра, норовя сломать костяную клетку, чтобы убежать от нахлынувшего нового пугающего чувства. Так он почувствовал страх. После долгих раздумий, на которые ушло очень много времени, он понял, что так не дает ему покоя. Что-то в нем изменилось, но это задело только его. Другие остались такими же и жили дальше. Нет, существовали. И он всячески пытался запустить в них чувства, но ничего не выходило. Доходило до того, что он переливал свою кровь им, но это тоже не дало никаких результатов. Сначала он все время пытался, искал способы, надеясь, что отыщется какой-то выход. Надежда переполняла его, давая новые силы после очередного провала. Но со временем это чувство стало тускнеть. Он бы сравнил это ощущение со стеклом, если знал о такой вещи. И как ранит, когда разбивается вдребезги, переполняя до самых краев хрупкую душу. Отчаянье было острым, почти безболезненным. Только слезы почему-то катились снова и снова, стоило только глянуть на когда-то родных для него монстров. Разум норовил сломаться от любого движения мысли или настроения, дробясь. Привязанность и симпатия тут же начинали звенеть подобно струнам, которые были готовы вот-вот порваться, но держались на том светлом чувстве, что не давало ему полностью опуститься на колени, отбросив все. И он, скрипя зубами, вставал, стараясь помочь хотя бы тем, что им нужно. Хоть и казалось ему это слишком бесполезным и малым. Но им, вроде как, хватало. Потом в голове резко образовалась первая четкая мысль после долгого пребывания в болезненной летаргии своих чувств. Он – чужак в родном мире. Невозможно было передать ту гамму чувств, что тогда в нем перемешалась. Словно что-то внутри напряглось, сжалось и потухло, оставив какой-то непонятный след. Который никогда не сотрется. Он лишь запомнил мимолетный звездопад, что тут же обрушился на него, оставляя глубокие раны, впиваясь в каждую клетку. Он не помнил те дни, словно он ходил «выключенным». Через какое-то время, он смог взять себя в руки. Ведь он не может перестать мыслить. Ему нравится мыслить и чувствовать. Он не желает отказываться от этого дара. Пусть это ошибка, пусть это случайность, но он не хочет терять. Он просто не сможет жить, если это исчезнет. Иногда ему казалось, что он воришка, который под шумок утащил нечто важное, не желая возвращать. Ему хотелось узнать больше эмоций. И он их познавал, разбирал, смакуя, изучая, окунаясь с головой. Смеялся, плакал, удивлялся, ужасался, восхищался, поражался. Мечтал. Но чем больше он чувствовал, тем больше ему становилось, что здесь ему не место. Этот набросок не более чем клетка. Душная, маленькая, чьи прутья врезались в кости, сковывая движения, мешая дышать, вызывая панику. Любое движение причиняло боль, но бездействие ранило равносильно. Он не знал, что сделать, чтобы ему перестало быть так больно хоть на секунду. И тогда он задумался. А есть что-то за пределами мира? Что есть за бледным небом? Каково это не чувствовать скованности? И вновь появился страх. Но этот страх был иным. Через череду размышлений он пришел к выводу, что это за боль. Одиночество. Липкий холод был пронизывающим до самого нутра, мешая нормально думать. Осознание, что чтобы он ни делал, чтобы не говорил, это все будет бесполезно. Его не услышат и не поймут. И это пугает больше всего на свете. Ему казалось, что он среди глухо-слепо-немых безумцев. Или это он тот самый безумец? Ему было страшно, но выше этого страха было желание освободится от того кошмара, в котором он живет. Он никогда не забудет, как тряслись его руки, держащие хрупкую дефектную душу, как смотрели на него соплеменники, непонимающие, что он задумал. Как пристально наблюдали, а потом расходились по своим делам. У них не было того, что дает осознание происходящего. Как комок непонятно чего застревал между шейных позвонков и челюстью, душа почти о физической боли. Как щепало в глазах и слезы лились рекой, затуманивая все. Как внутри что-то говорило, что если он переступит эту черту, то никогда не вернется. И как трескалась душа, а от боли хотелось выть, срывая голос, но выходили только хрип и скулеж. Каждый раз, когда он был близок к тому, чтобы уничтожить душу, руки опускались, а тело сковывала дрожь. И мысли, кричащие, что это неправильно. Ему было жалко себя. Ему не хотелось себя обижать и причинять вред. Он еще сомневался. Он не мог. И когда ему показалось, что жить здесь не такая плохая штука, он увидел взгляд Папайруса. Не осуждающий, не спрашивающий. Он был никаким. Безразличным. И тогда он понимает, что не может жить в таком бесчувственном мире. Это просто невозможно. Треск души тогда, ему казалось, заглушил всю тишину, что царила в неразвитом мирке, но никто не услышал тихого звука уничтоженной души. Он так и не смог разомкнуть глаз, чтобы посмотреть на лица дорогих ему монстров. Он знал, что там увидит и это ранило куда больше, чем растерзанная душа. Он не хотел умирать. Он хотел свободы. Все что угодно, но не этого.