Дьявол Черного моря

Замерев у входной двери, Блейк нервно потеребила край ветровки, покачалась на носках... и решила еще раз проверить свою новую экипировку – уже в третий раз. Стальной обруч, спрятанный в волосах, выполнял еще одну полезную функцию – прижимал уши, не давая рефлекторным движениям ее фавн-наследия выдать расовую принадлежность; глубокий капюшон серой ветровки довершал остальное – сотни их таких на улицах, в джинсах, сапогах и ветровках. Десять железных колец на пальцах: в два ряда, у самых ладоней и последней фаланге. Широкие браслеты, на запястьях и бицепсах, лодыжках и бедрах. Пояс, с крупными металлическими бляхами. Цепочка на шее. Этого ведь достаточно?.. Надо ли что-то сделать с лицом? Может, фольга?.. Она магнитится вообще? Раз уж начала, Блейк проверила и все остальное: пистолет в кобуре подмышкой, нож в сапоге... Ходить с мечом днем по улицам города – самая глупая идея из возможных, но совсем без оружия она чувствовала себя голой. Наконец, она вздохнула, приказала себе перестать трусить, подняла руку, чтобы постучать в дверь... и тут замок щелкнул. На пару секунд девушка замерла без движения – она не слышала шагов, а значит... «Черт, конечно, он заметил меня еще на улице! - мысленно выругалась она. – Значит, видел и как я тут уже пять минут мнусь, как дура». Скривившись, она толкнула дверь и шагнула в темноту. Замявшись на пороге, она все-таки включила свет, сама не очень понимая зачем – ей хватило бы и того света, что проникал сквозь плотные шторы, а Ахиллес... что ж, ему теперь вообще было без разницы. Она нашла его на полу в глубине комнаты. Скрестив ноги, он привалился спиной к креслу, одетый лишь в старую, когда-то белую, а сейчас какую-то желтоватую майку и спортивные штаны. Никак не показав, что заметил ее, Ахиллес взял из кучи лежащих перед ним вилок одну, оторвал плоскогубцами кончик одного из зубцов, затем тем же инструментом смял металл в аккуратный комочек и бросил в пятилитровую банку, стоявшую в стороне – та была заполнена уже на две трети. Блейк привычно пробежалась взглядом по мелким ожогам на шее, пальцах и левом плече, оценила движения, проверяя, как заживают ребра... остановилась на черной бандане, закрывшей не только волосы и лоб, но еще и глаза. Он натянул ее на самый кончик носа, но даже так закругленный краешек ожога, имевшего форму ладони, выглядывал наружу. В ноздри ударил запах паленой плоти, в уши – тихий, отчаянный плач на одной ноте, перед глазами вспыхнули пустые глазницы, которые ей пришлось самой вычищать от остатков глазных яблок... В себя ее привел звон очередного металлического шарика сначала о стенку банки, а следом – о своих собратьев. Решительно тряхнув головой, Блейк скинула капюшон, сдвинула обруч, выпуская на свободу уши, и присела напротив. Пронаблюдав за размеренными, отточенными сотнями повторений движениями партнера, выудила еще одну вилку, покрутила в ладонях... Вытащив из-за голенища сапога длинный нож, покрыла его темно-лиловой аурой и принялась кромсать вилку на ровные аккуратные брусочки, стараясь выдерживать один размер с Ахиллесом. - Сегодня вышла статья, - поделилась она, не прерывая работы. – Я поэтому задерживалась на работе последние пару дней – надо было еще раз все вычитать и составить макет газеты. Мы готовили все втайне, так что и делать все надо было самим. Этой ночью, когда печатают утренний тираж, Гира остался в редакции, чтобы обрадовать техников, что им надо перенастраивать машину. Она поднесла к глазам один из брусков, пустила ауру в мышцы, и с силой сжав пальцы, принялась лепить из нагревшегося металла аккуратный шарик, сверкая аурой, защищавшей кожу от повреждений. Конечно, это больше походило на заколачивание гвоздей микроскопом, но вторых плоскогубцев в квартире не было... - Утро началось со скандала, - улыбнулась она, взяв следующий брусок. – Лайон, это главный редактор газеты, был в бешенстве, что ему никто ничего не сказал. Бушевал почти час, едва не написал заявление по собственному, но, кажется, обошлось. Потом приходили копы с ордером, забрали аудиозапись интервью и увезли с собой Гиру – он вернулся только под вечер. Ничего сделать ему они не могли – раскрывать источники он не обязан, только по решению суда, но я все равно волновалась... - Тебе не опасно оставаться там? – подал голос Ахиллес, хрипло от долгого молчания. Вряд ли он сказал хоть что-то с того момента, как она убежала вчера на работу... - Так же опасно, как и в любом другом месте, - пожала плечами Блейк. – Документы у меня надежные, на глаза копам я не попадалась... - Я имею ввиду не их. Полиция может не знать твоего лица, но не Адам и твои бывшие друзья. Ты даже имя не поменяла. - Адам не будет атаковать редакцию напрямую. Поступи он так и мгновенно потеряет поддержку очень многих: Гира Белладонна – неприкосновенен после всего, что он сделал для фавнов и продолжает делать сейчас. В боевом крыле уже давно хватает тех, кому сам черт не брат и не существует ничего святого, но поддержку большинства вне организации, которая есть у Белого Клыка сейчас, он потеряет. Да и дело будет шумное, и реакцию Сиенны предсказать очень легко – их былая дружба ни для кого не секрет. Нет, нападать на него Белый Клык не будет. А после работы... ну, меня ведь не просто так называют то Неуязвимой, то Неуловимой. Есть так много путей, которыми можно уйти из редакции незамеченной, когда ты можешь телепортироваться на шесть метров тридцать два сантиметра просто ударив себя по коленке. Ее партнер отрывисто кивнул, и ничего не сказал. - Впрочем, я не верю, что Адам просто так это оставит. Если он сговорился с людьми... Ахиллес сжал плоскогубцы так, что очередной шарик просто расплескался во все стороны. - То и нападения стоит ждать с этой стороны, - невозмутимо продолжила Блейк, сделав вид, что ничего не заметила. – Гира утверждает, что может о себе позаботиться... даже пистолет показал, - она улыбнулась. – Такой смешной... Ответом ей была тишина. Украдкой посмотрев на партнера, Блейк тихо вздохнула. Раньше у него была такая выразительная мимика – губы, которые могли сложиться в сто одну версию кривой ухмылки, подвижные брови и такие яркие глаза, в которых всегда отражалась только правда... теперь черная бандана скрывала почти все, а синеватые губы еще не до конца выздоровевшего парня сжались в тонкую неподвижную линию, и не понять было, что именно он чувствует. Под ее внимательным взглядом кусочки испорченного шарика потянулись обратно, закружились над поставленной ладонью, устремились друг к другу, захрустели острые грани, стачиваясь в плотных объятьях, а после смялись под черными плоскогубцами: снова и снова, перековываясь обратно в единый шар. Заговорить снова Блейк решилась только когда о стенки банки вновь прозвенел темно-красный, почти шипящий от жара, шарик: - Сегодня мне звонила Вельвет, спрашивала, как ты. - Жив пока, - буркнул Ахиллес пару секунд спустя, сообразив, что она ждет от него ответа. - Я так ей и сказала, - покорно согласилась Блейк. Ну, хоть не сказал это тошнотворное «я в порядке». – Она скинула мне на почту файл... там оказалась вся информация о глазных протезах на Ремнанте. Плоскогубцы замерли в его руках, так и не сплющив очередной кусок. Он наконец поднял голову, с хрустом распрямил затекшую от долгой неподвижности спину, отложил инструмент в сторону и тихо сказал: - Я слушаю. - Поставить такие можно только в Атласе. Качество... четкие силуэты при хорошем освещении. Совсем недавно закончилось тестирование первой модели, вживленной добровольцам за весьма умеренную, в сравнении с их настоящей стоимостью, плату. Они что-то изменили, улучшили, и сейчас идет отбор кандидатов на второй этап. Если взять все твои деньги и сложить с моими, то нам должно хватить на операцию... Вельвет поклялась, что у нее есть способ сделать так, чтобы ты попал в список. Она не сказала какой... «О, ты такая врушка, Блейк...» Она прекрасно знала, что это за способ, просто не хотела признавать это даже перед собой. Вельвет была партнером Вайс Шни. Потомком семьи, которая виновата во всем, семьи, которая сделала политический капитал на расизме, опираясь на консерваторов после Революции Прав, семьи, которая построила свое богатство на слезах фавнов. Оказаться у нее в должниках... Честнее было просто подписать рабский договор, но... если благодаря этому Ахиллес снова сможет видеть – она готова расписаться кровью хоть где, даже если договор будет составлен настоящим Дьяволом. - Тебе придется остаться в Атласе – минимум на год, пока идет тестирование, да и после, скорее всего. Там техобслуживание, там запчасти, врачи и техники, которые смогут разобраться, в чем дело, если что-то вдруг сломается и исправить это. - Ты говоришь мне, – тихо сказал Ахиллес, и Блейк поежилась: тем же тихим, обманчиво спокойным голосом говорил Адам, когда что-то приводило его в бешенство, – что я должен оставить тебя здесь в одиночестве разбираться со всем этим дерьмом, а самому сбежать в другую страну? - Я не собираюсь говорить тебе, что делать, а что нет, - примирительно сказала она. – Я просто излагаю варианты. Какое-то время они молчали. Ахиллес было вновь взял в руки плоскогубцы, но, положив на ребристую поверхность очередной кусок вилки, застыл, будто позабыв, что делать дальше. Немного поколебавшись, Блейк потянулась вперед, осторожно взяв его за руку. - Что я на самом деле хочу сказать, - мягко начала она, - так это повторить тебе слова одного замечательного человека. У тебя есть право уйти, Ахиллес, никто не скажет тебе, что желание вернуть зрение – это плохо. Никто не скажет тебе, что ты сделал мало или малым пожертвовал, а если скажут – я сверну им шею сама. У тебя есть право остаться. У тебя есть право продолжать борьбу, до тех пор, пока у тебя остаются силы, пока есть вера, пока не иссякла надежда. Крепко сжатые губы дрогнули, и Блейк счастливо улыбнулась – это был первый раз за все эти страшные десять дней, когда она увидела даже такой призрак улыбки. - Умный должно быть парень тебе это сказал, - хмыкнул он, благодарно сжав ее руку. - Умный? – еще шире улыбнулась она. – Честный, самоотверженный, отважный, замечательный – пожалуй. Умный?.. Не. - Ой, завали, - губы дрогнули еще раз, чуть шире, на шажок ближе к той улыбке, которую помнила Блейк. – Из нас двоих именно у тебя поддельный диплом. - Зато какой! Всего одна четверка! - Заучка. - Пустоголовый спортсмен! Наконец, она добилась своего: не тень, не призрак, не жалкое подобие – улыбка, самая настоящая, тусклая, измученная, но – искренняя, теплая и благодарная. Взяв ее ладонь двумя руками, он пробежался кончиками пальцев по рядам стальных колец, запустил их под ветровку, коснувшись браслета на запястье... - Спасибо за это, кстати, - тихо сказал он. – Так намного лучше. - Это самое малое, что я могла сделать, - немного поколебавшись, ответила она. Среди множества вопросов, которые мучали ее последние пару недель, был и такой: «Что мне делать с тем, что я вижу в его глазах и слышу в голосе? Как объяснить, что меня начинает тошнить при одной мысли о связи, отличной от дружеской?» Тот кошмар, в который превратились ее отношения с Адамом, все еще был слишком свеж в памяти, и месяца не прошло с момента, когда она нашла в себе силы разорвать эти узы. Она не была готова даже задуматься о том, чтобы рискнуть еще раз. Блейк собиралась с ним поговорить, но... случился склад, и израненное тело, и выжженные глаза. Ахиллес нуждался в ней, и Блейк промолчала, отложив разговор до той поры, пока он не оправится от всего этого, позволив ему хранить надежду. В конце концов, если он сможет пережить потерю зрения, то и с разбитым сердцем как-нибудь справится... главное, чтобы справляться ему пришлось по очереди. Девушка молилась только о том, чтобы ее выбор не сделал все еще хуже, чем уже есть. Но, в конце-то концов, хороших решений в этой ситуации просто не было – лишь набор плохих. Какое-то время они молчали. Блейк неотрывно следила за тем, как его пальцы гладят тыльную сторону ее ладони, так нежно, будто жесткая мозолистая кожа могла ее поцарапать и мучительно пыталась придумать, что предпримет, если он решит сделать что-то большее. Но Ахиллес ничего не сказал, будто и сам прекрасно знал ответ. Вместо этого... - Это моя земля, - сказал он. Тихо, но непреклонно, без страсти, а с какой-то усталой обреченностью. Блейк открыла рот, чтобы ответить, но ее прервал звон сотен металлических шариков, сталкивающихся друг с другом и со стенками банки. Тускло блестя в желтом свете одинокой лампочки, стальной поток вырвался из своего хранилища, завис на мгновение в воздухе железной сферой... а потом неспешно принялся расширяться. Натыкаясь на какое-нибудь препятствие, шарики мгновенно прилипали к поверхности, а потом начинали ползать по нему, нашаривая углы, будто очерчивая границы и создавая плоскости. Уже догадавшись, что и зачем делает Ахиллес, Блейк с улыбкой наблюдала за перемещениями шариков. Вот они облепили всю мебель: кресло, стулья, обеденный стол, кухонные шкафы, двери – все было покрыто стальными шариками. Вот целый ряд их, вытянувшийся вдоль ребра столешницы, оторвался от древесины, отлетел на десяток сантиметров... и резко устремился обратно. Раздался треск дерева, брызнули во все стороны щепки, а шарики так и остались внутри. Все также молча улыбаясь, Блейк закрыла глаза, и какое-то время просто ждала, когда стихнет хруст и звуки ударов металла о дерево, стук щепок, падающих на пол. Когда в комнату вернулась тишина, Ахиллес заговорил, и Блейк с облегчением расслышала в голосе прежние твердые, уверенные интонации: - И я не беспомощен, - сказал он так, будто она когда-то с этим спорила. - Я никогда так не думала, - ответила она со всей уверенностью, на которую только была способна. Крепче сжав его ладонь, Блейк оглядела засыпанную щепками комнату, изувеченную мебель... - Если бы ты попросил об этом меня, я бы просто позабивала гвозди – вышло бы куда аккуратнее. - Я не беспомощен, - нахмурился он. - Я не об этом, - вздохнула Блейк. Аккуратно забрав свою руку обратно и сделав вид, что не заметила, как он попробовал ее удержать, она вернулась на прежнее место, завозилась, прижав колени к груди и привычно укладывая на них подбородок, с минуту молчала, подбирая слова и нервно дергая ушами... а потом еще раз вздохнула и спросила прямо: - Я могу быть с тобой откровенной, Ахиллес? - Ты не можешь обратного. - Я... много думала о том, что произошло, - осторожно начала Блейк с преуменьшения века, - как оно произошло. Что могло случиться иначе... и был момент, когда все рухнуло, было решение, которое привело к катастрофе. Когда Адам остановил металл, который был спереди, - ты выбрал защитить меня, и не остановил тот, что был сзади. Ты прижал меня лицом к груди – я не видела атаки, и не смогла вытащить нас обоих – это сложнее, чем переместиться самой. Ахиллес молчал, опуская голову все ниже. Блейк на мгновение заколебалась, стоит ли закончить мысль, но заставила себя продолжать: - Думала я и о том, почему ты так поступил. Все эти дни, каждую ночь и каждое утро, и не могла найти ответа. А потом... потом я поняла. Ты всю свою жизнь сражался один. Сначала – на арене: мастерство против мастерства, сила против силы. Потом – за свою свободу, когда решил не продолжать карьеру, против тех, кто раньше поддерживал тебя во всем. Потом – полтора года здесь, гонимый, презираемый, без благодарности и помощи, один против и закона, и беззакония. И в тот момент, не имея времени подумать и взвесить, ты поступил так, как подсказывал весь твой жизненный опыт: если что-то не сделаешь ты – не сделает никто. Если ты не защитишь меня – не защитит никто. Тишина была ответом и это молчание было лучшим подтверждением ее правоты. - Я не собираюсь укорять тебя за ошибку, Близнецы знают, у меня нет права на это. Я просто хочу сказать – теперь нас двое. Не Ахиллес, а Ахиллес и Блейк. Вспомни истории про команды Охотников – ты и я, мы оба выросли на них. Вспомни о том, что рассказывают о партнерах – ближе, чем друзья, роднее, чем семья. Попробуй поверить, не бойся ошибиться... что бы ни ждало нас впереди – мы пройдем через это вместе. Я клянусь – ты можешь верить мне. - Я верю тебе, - выдавил Ахиллес. - Разумом – да. Сердцем?.. нет. Ты слишком долго был один, слишком привык полагаться только на себя, тебя слишком часто разочаровывали люди, которым ты верил. Блейк старалась говорить настолько мягко, насколько это вообще возможно – тихо, тщательно контролируя голос, безжалостно вырезая из него все, кроме нежности и понимания. - Я не жду, что это изменится в один миг. Я готова работать над этим, готова доказывать свои слова каждый день, любым из возможных способов. Я просто хочу, чтобы ты знал об этом... и попытался шагнуть навстречу, ведь без этого шага все мои не имеют смысла. Блейк, закусив губу, молча наблюдала, как дрогнули его губы, как он потянулся к ней, сел напротив и прижался лбом к ее рукам. - Я обещаю, - хрипло выдавил он. «Боги, пожалуйста, простите меня, - взмолилась она, осторожно погладив его по голове. – И дайте мне шанс однажды ответить ему тем же. Помогите мне забыть эти глаза, и голос, и скулы, и руки, и горячие пальцы на теле, и страх перед тем, кого люблю, и свое бессилие перед ним». Она не знала, сколько они просидели так, зато чувствовала слезы, текущие по щекам. Она не пыталась их остановить (да и все равно не смогла бы), но зато смогла удержаться от того, чтобы выдать себя хотя бы единым звуком. Наконец, Ахиллес будто очнулся. Неохотно оторвавшись от нее, он поднялся на ноги, пробормотал какие-то извинения, и зашагал к двери в туалет. Оставшиеся свободными металлические шарики, все это время спокойно провисевшие под потолком, заструились по линолеуму перед ним, проверяя дорогу, наткнувшись по стену, забрались по ней, очертили силуэт двери, нащупали дверную ручку... - Я не беспомощен, - проворчал он себе под нос, закрывая дверь. Блейк лишь тускло улыбнулась на это и торопливо потерлась лицом о джинсы, вытирая слезы. Подождав напарника с минуту, нахмурилась и удивленно посмотрела на дверь. Ее расширенный слух позволял слышать все, что происходило по ту сторону, и она уже давно научилась не обращать внимания на большинство звуков, которые ей слышать как бы не полагалось, но... Ахиллес просто стоял там, переминаясь с ноги на ногу и ничего не делал. Она уже было собралась подняться и спросить, что не так, но тут он выругался себе под нос, здание едва заметно вздрогнуло, задребезжала посуда, закачалась мебель... все кончилось также быстро, как и началось, а до Блейк донеслось звук расстёгивающихся штанов, шорох упавшей на пол ткани... Съежившись еще сильнее, Блейк прижала уши ладонями к волосам, так сильно, как только могла, чтобы уж точно ничего не услышать: она наконец догадалась, какие трудности может испытывать слепой парень в туалете, всего минуту назад так уверенно заявляющий о том, что он не беспомощен. Тихий безжалостный голос у нее в голове повторил тоже самое, что говорил всегда: «Это все твоя вина». Блейк слышала этот голос каждый раз, когда ставила капельницу или делала укол, обрабатывала ожоги, делала перевязки, накладывала гипс, сворачивалась в клубочек на полу душевой, маскируя рыдания шумом воды, засыпала у его постели, по дороге на работу и обратно, перед монитором в редакции, в очередях... «Это все твоя вина. Он влез в это ради тебя». Этому голосу было плевать, что Ахиллес рано или поздно ввязался бы в противостояние с Адамом с ней или без нее, что эта засада на складе произошла бы и без ее участия, что только благодаря ей он вообще ушел оттуда живым. Все доводы разума разбивались о запах паленой плоти, жалобный плач без слез на одной ноте, пустые глазницы... «Это все твоя вина» Избавиться от этого голоса можно было лишь одним способом, лишь одно обещание могло успокоить эту боль. Блейк тихо, одними губами повторила то, чему ее учили долгие годы, принцип, такой простой и оттого понятный всем, что находил отклик в каждом сердце, принесший Белому Клыку молчаливое пассивное одобрение большей части фавнов: - Око за око, сука, - прошептала она. – Боль за боль.