Не говори "Прощай"

Теплый вечер в лучи розовит закат. Будет легче. Научись говорить: «Пока».

Петербург весь в лучах заходящего солнца. Усталые ноги гудят после тренировки, несут по дорожке в машине. Десять минут и домой на диван с ноутбуком смотреть какой-нибудь глупый фильм. Скоро сборы. Артем вздыхает и прячет улыбку. На въезде снова толпа. В этот раз в основном репортеры. Усмехается краешком губ. Интересно, что спросят. Останавливается, улыбается, глядит прямо в камеру. Будто не чувствует над головой собравшуюся грозовую тучу. — Артем, как вы можете прокомментировать новость об уходе Игоря Акинфеева из сборной? Шок. За ним боль, переходящая в безмолвный крик. Слова журналиста бьют прямо под дых и нечем дышать. Воздуха хватает лишь на одно короткое слово. — Что? — Как вы относитесь к новости об уходе Игоря Акинфеева из сборной? Отдается болезненным эхом набата по телу. … уход Игоря из сборной… … уход Игоря… … Игоря… Имя затихает где-то слева внутри. — Не верю, — рвется наружу сквозь пересохшие губы, но он ловит фразу за ускользающий хвост. — Это ошибка.

Пусть мой голос разлетится в дурной мажор, Но я — не совесть. Я лишь хочу, чтобы ты нашел.

Дома тихо. Слишком громки щелчки набираемых клавиш. Три долгих гудка сжимающих сердце. — Игорь? В ответ летит усталое: — Да, Артем. — Почему не сказал? — Ты знал про колено. — Про это все знали! — срывается и выдыхает, пытаясь скрыть горечь на языке. — Я думал, я тебе друг. В ответ режущее вены слова после долгой паузы. — Ты мне не друг. — Я тебя понял. Сводящие с ума гудки в пустоте московской квартиры. Стекло холодит горячий лоб. — Нет. Нихера ты не понял.

Нежность чашей. В ночь разлить и не утонуть. Очень страшно вдруг уметь говорить: «Забудь».

— Богданыч, меня завтра не будет, — глухо в трубку телефона в первом часу ночи. Мелькают деревья, проносится мимо перечеркнутая на белом фоне надпись Санкт-Петербург. В ответ тишина, слабый вздох, шуршание. На заднем фоне слышно сонное*: — Tutto bene, amore? (ит. Все хорошо, любовь моя)? Снова вздох. — Чтобы в четверг был на базе.

Мир бумажный — антресоль чьих-то снов и букв, Будь отважным. Не позволь мне сказать «забудь».

Пять шестнадцать утра. Слишком страшно нажать на дверной звонок. Игорь открывает дверь почти сразу. — Я от своих не отказываюсь, — Артем смотрит на него с укором покрасневшими глазами. Несколько часов дороги, стараясь не вдавливать педаль в пол до упора. — С чего ты взял, что я кто-то твой? Знает, что его слова бьют как пощечина. — Сука ты, Акинфеев. Зло отвечает, шагая через порог. Хватает под бедра, как миллиарды ударов сердца назад. Но в этот раз сразу целует жёсткие губы, прижимает к стене, не даёт скользнуть вниз. У Игоря в голове рвёт снаряды.

Тебе мой голос: словно птиц пролетевших клин. Но я — не совесть, я лишь хочу, чтобы ты любил.

Артем лежит на кровати, подложив ладонь под щеку, смотрит нежными глазами, улыбается. — Ну что, клан Россети** сегодня всех порвет? Игорь откидывает голову назад, смеётся. — У нас же Набабкин. — А говоришь, не сидишь в интернете.

В твои плечи, я уткнусь как щенок пища. Будет легче. Только не говори «прощай».

— Может вернешься? — гладит его по щеке. Игорь, поднырнув под его руку, прижимается, обнимая, и утыкается в плечо. — Тем. — Да понял я, понял, — гладит по голой, ещё влажной спине, целует в висок, — можно помечтать? — Можно. — Вот до Евро дойдём, а там ты раз и появишься! Артем чувствует слабую улыбку кожей.

Слёз не хватит. Только не говори «пока».

— Я буду сегодня на стадионе, — отпивает чай из кружки и отправляет в рот очередной бутерброд. — С ума сошел? У тебя игра послезавтра, — Игорь задумчиво вертит в руках яблоко. — Ну и что? Ты же мне друг. — Да не друг я тебе. — А кто, блять, тогда? — рука замирает над блюдцем. У Игоря бесы в глазах. — Хотелось бы, чтобы любимый. — Тьфу, блин! Напугал!