Меня зовут Примроуз Эвердин и я трибут 74-ых Голодных игр

Я в тревоге наблюдала за тем, как какая-то дама, одетая так, что в глазах рябит, подходит к кафедре с листочком, вытянутим из шара девушек, и говорит на всю площадь: - Примроуз Эвердин! ...Из этого кошмара меня вырвал чей-то пронзительный душераздирающий крик. Этот несчастный орал так, что сердце просто сжималось. Мне вдруг страшно захотелось успокоить его, помочь, чем смогу. Я бешенно принялась вырываться, однако я не могла ничего разглядеть из-за тумана перед глазами. Только спустя несколько минут я сообразила, что кричала я. А вижу все расплывчато из-за слез. - Прим, Прим, дорогая, все в порядке, ничего не случилось, это просто плохой сон... Просто сон... – услышала я знакомый голос над ухом. Мама. Я тут же крепко-крепко ее обняла и зарыдала еще пуще. Рядом шипел добрый Лютик. Ему не нравится, что я плачу. Он волнуется за меня, не хочет, чтобы я огорчалась. Вон, придвинулся поближе ко мне и начал треться золотистым боком где-то выше моих колен. Я трясущейся рукой погладила кота. - Мне снилось, что это я. – хриплым от слез голосом пробормотала я. – Это я. Та женщина из Капитолия, она вытащила листок с моим именем, и сказала мое имя... - Это не так, Прим. – ласково прошептала мама. – Это был просто сон. Твое имя там написано всего один раз. Это просто невозможно, чтобы вытащили листок с твоим именем. Один-единственный листок из тысяч, Прим... Мама продолжала гладить меня по голове, и я немного успокоилась. Она уговаривала еще немного поспать, но я отказалась. Все равно не смогу уснуть. Я села на кровати, Лютик понял все правильно и спрыгнул вниз, на пол. Я поднялась на ноги, мой взгляд упал на пустую кровать сестры. Я уже знаю, что Китнисс каждое утро, очень рано, идет в лес, охотиться. Добычу продает в Котле, а за деньги покупает нам что-то поесть. Китнисс – главный кормилец нашей семьи, без нее мы бы давно умерли от голода. Денег, которые мама выручает за лечение людей, все равно не достаточно. Тем более, что мы с Китнисс растем, и нам требуется много еды. Ну, то есть, я расту, а Китнисс осталось всего два года до совершеннолетия – моей любимой сестре уже 16 лет. Мама, конечно, спать дольше не стала. Поняв, что я заупрямилась и не буду больше ложиться, она поднялась вслед за мной и ушла на кухню. Пока она готовила там скудный завтрак, я села на шаткий стульчик. Лютик спрыгнул ко мне на колени, и я задумалась, гладя его по голове. Конечно, шансов на то, что сопровождающая вытащит мое имя – один на миллион. Ну, если быть совсем точной, один на тысяч. Потому что листочков с именами девушек тысяч, и это мой первый год, а Китнисс ни за что не разрешит мне брать тессеры, поэтому мое имя там будет всего один раз. Расклад как нельзя лучше. Но ведь все-таки однажды выпадает имя этого «один на тысяч»? Выпадает. Ничего невозможного нет. Каким бы призрачным ни был этот шанс, все равно он есть. Мое имя могут вытащить. Потом я подумала о Китнисс. И чуть не расплакалась снова. Ей уже шестнадцать, а она берет тессеры на всех нас троих! Значит, ее имя будет двадцать раз. Вот уж кому точно не везет! Я вдруг представила себе, что с нами будет, если вытащат имя Китнисс. Мама, как я надеюсь, не сломается, как в случае после смерти отца. И мы не умрем от голода. К тому же у Китнисс есть хороший друг Гейл – он ни за что не бросит нас, если Китнисс придется поехать на Голодные игры. Но вот что со мной будет, если я увижу, как Китнисс погибает на арене от руки какого-то профи, например? После таких безжалостных убийств мне неделями снятся кошмары, а уж если убитой будет моя единственная и самая любимая сестра... Нет, надо перестать об этом думать. Не то сейчас опять расплачусь. Лютик, почувствов это, прижался ко мне еще сильнее. Я улыбнулась ему. Лютик всегда знает, когда мне плохо, а когда хорошо, и каким образом успокоить. Самый настоящий и лучший друг. Мама позвала на завтрак. Я взяла на руки Лютика, опустила его на пол, и засеменила к кухне. Черствый хлеб с козьим сыром. И еще стакан молока. Не знаю, что мы делали бы без Леди, моей козы, которую мне Китнисс подарила на день рождения. Она была почти мертвой, когда сестра ее нам принесла, но мама у нас целительница, и меня учит, поэтому мы буквально воскресили козу из мертвых. Сейчас Леди очень нас выручает своим сыром и молоком. Покончив с завтраком, я вышла подоить козу. Немного поболтала с подружками по соседству, хотя все они были бледны и неразговорчивы в этот день. И я их совершенно понимала, но в отличие от них, не старалась заразить остальных своим подавленным настроением. Потом подумала: а что толку-то? У всех сейчас подавленное настроение, хуже уже не будет. Потом мы вернулись в спальню, где был ящик с нашей немногочисленной одеждой. Мама уже выбрала одежду для Жатвы вчера. Китнисс она решила дать очень красивое платье, но Китнисс так и не простила маму с тех пор, как она нас покинула – не в прямом смысле, конечно – поэтому мама старается нечасто с ней заговаривать. Да и Китнисс не горит желанием говорить с мамой. Мама вытащила из ящика нашу одежду для Жатвы. Для себя – красивое платье, оставшееся у нее с аптечных времен. Для меня – старая блузка Китнисс с оборками и юбка, в которой она шла на свою первую Жатву. Естественно, глупо полагать, что у меня есть своя собственная одежда. Все, что я ношу – раньше принадлежало Китнисс. Были бы у нас деньги купить одежду – мы бы хотя бы свежий хлеб купили, а не ели этот черствый. Свои волосы мама убрала в привычный высокий пучок, а потом взялась за мои волосы. Расчесала их и заплела две длинные косички. Из леса пришла Китнисс. Она умылась в лохане с горячей водой. Конечно, она же только что из леса, и ей надо смыть с себя пот и грязь. А я мылась еще вчера, зачем и сегодня? Нет, мы с мамой решили, что лучше оставить горячую воду для Китнисс. Горячая вода-же не берется так просто, ее приходится греть. Что поделаешь, не в Капитолии живем. Мама достала из ящика одно из своих красивейших платьев – голубое из мягкой и тонкой материи и вручила его Китнисс. Китнисс также удивилась, как и я вчера, когда увидела это платье. - Ты правда думаешь, мне стоит его надеть? – спросила она. - Конечно. И давай сделаем тебе прическу. Я молча наблюдала, как мама вытирает полотенцем длинные мокрые волосы Китнисс, старательно расчесывает и укладывает их. Когда я посмотрела на сестру, у меня перехватило дыхание: - Ты такая красивая! - Будто подменили. – сказала она и обняла меня. Глаза повлажнели, но я заставила себя не плакать. Возможно, через несколько часов мне придется с ней распрощаться. Возможно, сегодняшний день – последний, в котором я вижу ее. Не по экрану телевизора, а перед собой, обнимающую меня. Боже, Китнисс, я так боюсь за тебя! - Подбери хвост, утенок. – сказала она спокойным голосом, хотя я вижу на ее лице боль. Китнисс заправила выбившуюся блузку. Что ж, зачем еще сильнее омрачать это утро? Нет, не буду тут ныть. - Кря-кря. – рассмеялась я. - Кря-кря и тебе. – рассмеялась сестра в ответ. – Пошли обедать. Обед еще хуже завтрака. Черствый хлеб из зерна, полученный за тессеры, которые берет Китнисс, и молоко от Леди. Видела я однажды обед капитолийцев по телевизору. Наш обед не идет с ним ни в какое сравнение. Черствый хлеб и молоко... И это называется обедом? Но, естественно, такие мысли никто не произносит вслух. Да и все равно аппетита нет. А пир у нас будет вечером – зелень и рыба, настоящий, свежий хлеб и земляника. Только бы вечером мы все смогли поужинать дома, а не кто-то в поезде, везущим его на верную смерть... В час мы направились к площади. Жатва в два, но надо прийти пораньше. В дистрикте 12 жителей около восьми тысяч, все они на площади не уместятся, поэтому опоздавшие будут смотреть за событиями на соседних улочках, на экранах – Жатва транслируется по всему Панему по прямому эфиру. Мне всегда нравилась Центральная площадь. Она окружена магазинчиками, все торговцы меня знают, и всегда можно остановиться, поболтать – если погода хорошая, вообще ощущаешь, что здесь праздник. А сейчас площадь выглядит зловеще – флаги, телевизионщики с камерами на крышах... Как будто нам не без того плохо! Мама отошла и встала рядом с другими родственниками детей по периметру. Я тут же растерялась, но Китнисс схватила меня за руку, и мы подошли к чиновнику. Записались. Потом нас расставили группами по возрасту на огражденных веревками площадках. Нас с Китнисс разделили, потому что старшие стоят впереди, а младшие сзади. Это все нервировало еще больше. И, как назло, ни Китнисс, не мамы, рядом нет. Хорошо хоть, школьные подруги рядом. От этого сразу чувствую себя немножко увереннее, но никто из них не настроен на разговоры, и уж тем более на то, чтобы подбадривать и поддерживать других. Они сами в этом нуждаются. Есть также те, которым не за кого волноваться, и они делают ставки на то, кем будет трибут этого года, из какого района города, и как он отреагирует, когда вытащат его имя. Люди все пребывают и пребывают, стало тесно, дышать стало труднее. Мой взгляд упал на временную сцену перед Домом Правосудия. Я никогда раньше на Жатве не была, мама оставляла меня дома, поэтому сейчас я вижу эту сцену впервые. На ней – три стула, кафедра, и два больших стеклянных шара, один для мальчиков, другой для девочек. В каждом тысячи листочков. В девчачьем шаре где-то одиноко лежит листочек с моим именем, и еще двадцать с именем Китнисс. Два из трех стульев заняли мэр Андерси, высокий лысеющий господин, и приехавшая из Капитолия Эффи Бряк, женщина-сопроводитель, ответственная за наш дистрикт — с розовыми волосами, в светло-зеленом костюме и жуткой белозубой улыбкой на лице. Они о чем-то переговаривались, озабоченно поглядывая на пустующий стул. Как только часы на ратуше пробили два, мэр встал и подошел к кафедре. Он начал рассказывать про историю Панема, о Темных Временах, о мятеже, жестоко подавленном капитолийцами и из-за которого мы и остались с Голодными играми. Потом начал вспоминать предыдущих победителей, которых за всю историю Голодных игр было всего два. Хеймитч Эбернети, победитель 50-ых Голодных игр, жив до сих пор, и будет ментором будущих трибутов. Хеймитчу как минимум 37 лет, это немолодой мужчина с брюшком, никогда не пребывающий в трезвом состоянии. Мне искренне его жаль, однако сейчас я больше настроена на страх и тревогу, чем на жалость. А вот и он. Хеймитч Эбернети собственной персоной, горланя что-то невразумительное, вышел на сцену, грузно упал на третий стул и вовсю старался облапать Эффи Бряк, которой с трудом удалось от него вывернуться. Мэр явно огорчен, да и я не в восторге: Жатва транслируется по прямому эфиру, и сейчас все, кому не лень, смеются над нами. А над нашим дистриктом и так больше всех издеваются, потому что это самый бедный дистрикт. Стараясь отвлечь публику, мэр Андерси предстваляет Эффи Бряк. Она поднялась со своего места и подошла к кафедре. Улыбнулась еще шире и начала противным голоском: - Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда пребудет на вашей стороне! А с чем поздравлять-то? С тем, что каждый год из нашего дистрика забирают двух детей на верную смерть? Она выразительно умолкла, оглядывая нас. Что, надеется, что мы захлопаем в ладоши и пустимся в пляс? Так ничего и не дождавшись, она продолжила: - Для меня это такая большая честь – присутствовать среди вас! И опять недолгая пауза. Конечно, никто ей не верит. Не для кого не секрет, что она уже давно мечтает, что ее переведут в более престижный дистрикт. Наконец Эффи Бряк вновь открыла рот: - Итак, пришло время выбрать юношу и девушку для участия в 74-ых Голодных играх! – визгливым голосом сказала она. – Как всегда, сначала дамы! Она подошла к огромному правому шару. Запустила туда руку с длинными ярко-розовыми ногтями. На площади повисла мертвая тишина, влети сейчас муха, все бы отчетливо ее услышали. Эффи Бряк принялась перебирать пальчиками листочки, пока не достала один, соверешенно не отличающийся видом от остальных. Потом также, громко стуча каблуками, вернулась к микрофону. Я затаила дыхание. Держа листочек высоко, на уровне глаз, Эффи Бряк громким и ясным голосом прочитала: - Примроуз Эвердин!