Меня зовут Примроуз Эвердин и я трибут 74-ых Голодных игр

Этого просто не может быть! Это ошибка! Ошибка! Мое имя там на одном листочке из тысяч! Его просто не могли вытащить! Да, я допускала мысли, что это может случиться, но я до последнего в это не верила! Этого просто не может быть! Я не сдвинулась с места, меня просто парализовало. Я не могла в это поверить. Наверное, я ослышалась. Да, я точно ослышалась. Сейчас вот выйдет девушка, и все встанет на мои места. Я ослышалась, ослышалась, это не я, не я! Нет, это правда я. Все уставились на меня. Кто-то с жалостью, кто-то с ужасом, кто-то с гневом. Но во всех глазах читалось одно: «Это несправедливо!». А разве в этом мире есть что-то справедливое? А я продолжала пялиться на Эффи Бряк, не в силах в это поверить. Однако это действительно происходит. Оживший кошмар. Я сжала кулаки, чтобы никто не видел, как у меня дрожат руки. Медленно, на негнущихся ногах, начала идти сквозь толпу, которая расступилась, образуя живой коридор к сцене. Я прошла мимо Китнисс. Почему-то сразу же вспомнила наше утро и утиный хвостик. Поправила блузку. Тут кто-то из толпы вскрикнул. Я повернулась в сторону Китнисс, ожидая объяснений, но увидела, как она падает без чувств. Я тоже вскрикнула и уже не смогла сдержать слез. Миротворцы протолкнулись сквозь детей, взяли сестру на руки и увели ее куда-то. Наверное, к лекарям. Я уже почти не видела перед собой из-за слез. Колени подкашивались. Как же мне хочется свалиться без чувств, также, как и Китнисс! Но нельзя. Я продолжила свой путь к сцене, ориентируясь лишь на яркое пятно перед глазами – Эффи Бряк. Вытерла слезы, поднялась по ступеням. Эффи тут же взяла меня за руку, и, поддерживая, вернулась со мной к кафедре. Она встала у микрофона, а меня оставила стоять справа. Потом Эффи с визгом «Пришло время узнать имя юноши-трибута!» подошла к шару мальчиков и запустила туда руку. Достала листочек, вернулась к кафедре и произнесла: - Пит Мелларк! Я шумно выдохнула и метнула взгляд на Пита. Я знаю его, он сын пекаря. Мистер Мелларк всегда, как меня видел, вручал что-то вкусное из пекарни. Естественно, если его жены рядом нет. И однажды я увидела его трех сыновей. Все сильные, крепкие. Голодать им никогда не приходится. Пит мне понравился больше них всех. И теперь он умрет... Я не отрывала от него взгляда, пока он поднимался по ступеням. Невысокий, коренастый, пепельные волосы волнами спадают на лоб. В его голубых глазах застыл ужас, который он тщательно и тщетно пытался скрыть. Однако ему удалось твердой походкой одолеть ступени и занять свое место на сцене. Эффи Бряк спросила, нет ли добровольцев. Их нет и не может быть. Да, у Пита есть два брата, но одному из них уже больше восемнадцати, а второй просто не захотел. В Жатве семейные привязанности не в счет. Мэр длинно и нудно начал зачитывать «Договор с повинными в мятеже дистриктами», но я его не слушала. Не хочу слушать. В голове была одна мысль: «Почему именно он?». Почему именно Пит? Он же так добр. Он помог нам избежать голодной смерти, когда мы были от ней на одном волоске. Тогда отец только-только умер. Мама сломалась. Она словно ушла из жизни сама. Я до сих пор помню, как она сидела на стуле и смотрела в одну точку. Я плакала, просила вернуться к нам, но она словно не слышала. Нам выделили деньги на месяц, пока мама не найдет работу, только вот мама не искала. Она сидела и смотрела, как ее дети погибают от голода. Поэтому-то Китнисс и не смогла ее простить. А я смогла. Но то время было действительно самым трудным для нашей семьи. Деньги, выделенные нам, кончились, и мы начали подыхать от голода. Китнисс одевала нас обеих прилично, чтобы никто не заподозрил, что мама совсем нас бросила. Иначе нас взяли бы в приют, а Китнисс просто не могла этого допустить. Тогда, в один дождливый день, Китнисс вернулась домой с теплой буханкой хлеба. Хлеб был настоящий, с изюмом и орехами. Правда, подгоревший с одного конца и остывший с наружи, но внутри он оставался горячий и не менее вкусный. Я сразу же захотела отломить кусок, но Китнисс попросила меня подождать. Она уговорила маму сесть с нами, налила всем горячего чаю, соскребла с хлеба черноту и порезала. Мы съели целую буханку, ломоть за ломтем. Только когда с ужином было покончено и мама вновь вернулась в оцепенение, мне пришло в голову спросить Китнисс, откуда у нее этот хлеб. Китнисс рассказала, как она не смогла ничего найти в мусорном баке у пекарей и привалилась к дереву. Она уже наплевала и смирилась со своей смертью. Потом увидела сына пекаря, Пита Мелларка, который подпалил буханки, за что его ударила мать. На этом месте я удивленно вскрикнула: наши родители никогда нас не били. Мать Пита велела ему бросить хлеб свиньям. А Пит бросил одну буханку Китнисс и поспешно скрылся дома. С тех пор я не могла отделаться от мысли о мальчике, подарившем нам хлеб. И когда мистер Мелларк представил меня своим детям, я с самым большим интересом разглядывала именно Пита. И сразу же проникнулась к нему симпатией. Мэр наконец закончил читать свою нудную речь. Зазвучал гимн. Как только он закончился, нас окружили миротворцы. Я сначала испугалась, но поняла, что ничего такого они мне не сделают. Просто проводят до Дома Правосудия. Наверное, раньше кто-то пытался сбежать. Меня отвели в роскошную комнату и оставили одну. Ноги утопают в мягких коврах, диван и кресла обиты бархатом. Первым вошел Гейл. Гейл? Гейл. Я полагала, что это будет мама. Наверное, она сейчас помогает Китнисс. Надеюсь, они явятся, иначе я просто не выдержу. Сначала Гейл крепко меня обнял. Говорить наставления бессмысленно: все понимают, что я вряд ли проживу больше дня на арене. Китнисс хотя бы умеет стрелять из лука, а я что? Только раны лечить. К сожалению, это никак не поможет мне выжить на арене. Мне придется убивать. А я просто не могу убивать. Я от вида убитого зверька плачу, что уж говорить о людях. Нет, уж лучше меня убьют, чем я буду убивать. Убийство – серьезнейшее преступление, которое я ни за что не совершу. Капитолию не удастся меня сломать. Я умру собой. Меня никто не принудит делать то, чего я не хочу. Меня никто не принудит убивать. Я умру независимой от Капитолия. Гейл наконец меня отпустил, не то я начала задыхаться. По его виду ясно, что он что-то скажет. У него правда есть что-то сказать? Видимо, есть. - Прим, слушай. Я понимаю, что шансов у тебя на арене совсем мало, и я не буду сейчас говорить что-то вроде «Удачи» или «Постарайся выжить». Но у тебя есть дар – нравиться людям. Внушать им доверие. Ты можешь заполучить немного спонсоров, если постараешься. - Гейл, оценки на индивидуальных показах решат все. – возразила я дрожащим голосом. – Вряд ли я заработаю себе больше тройки, и тогда все откажутся подписать с Хеймитчем Эбернети контракт. - Вот об этом я сейчас и собираюсь тебе сказать. В Тренировочном Центре должны быть инструкторы, которые чему-то вас учат. Научись тому, что может дать тебе большой балл на индивидуальном показе. Просто сделай все, что в твоих руках, чтобы заполучить как можно больше спонсоров, хорошо? Я кивнула. Хотя толку-то? Все равно я умру. Но лучше послушаться его совета. - Где мама и Китнисс? – спросила я вопрос, который давно меня мучил. - С Китнисс все в порядке, за нее не волнуйся. Они явятся попрощаться, как только смогут. - Но они обязательно явятся. - Да. Моих губ впервые с начала Жатвы тронула тень улыбки. - Спасибо, Гейл. Он опять меня обнял. Пришли миротворцы и увели его. Следующими посетителями оказались половина торговцев Котла. Они все по очереди молча меня обнимали, бормотали прощальные слова и уходили. Я была очень тронута их приходом. Последним среди них ко мне подошел мистер Мелларк, пекарь. По нему видно, что он только что попрощался с сыном. Он, как все, меня обнял, а потом сказал: - Прим, Пит тебя не обидит и не даст в обиду. – начал он неловко. - Мистер Мелларк, я не хочу, чтобы Пит заморачивался со мной. – перебила его я. Перебивать не в моем стиле, но нужно же что-то сказать. – Моя смерть и так неизбежна. Я не хочу союза ни с кем. Я все равно ничего не умею. - Пит тебя защитит, Прим. – настойчиво сказал пекарь. – Защитит до последнего. Потому что он тебя любит и тоже понимает, что его смерть неизбежна. Поэтому вы можете помогать друг другу. И вы так и сделаете. - Мистер Мелларк... - Прим, обещай мне, что ты не будешь отвергать его помощь. Ты в ней нуждаешься. Что ж, не буду больше никому возражать. Все равно ничего этим не добьюсь. - Хорошо. – кивнула я. – Я обещаю. Пекарь печально улыбнулся и протянул мне печенье, обернутое бумагой. Я поблагодарила его, он меня опять обнял и вышел. Потом пришли мои школьные подруги. Обняли меня, старались поддержать. Следующими пришли те, кого я ждала больше всех. Мама и Китнисс. Мама с трудом сдерживала слезы, Китнисс была белой как мел. При их виде слезы опять покатились. Китнисс молча обняла меня, а мама обняла нас обеих. Так мы и стояли, прижавшись друг к другу, не в силах сказать ни слова. Наконец они меня отпустили, и Китнисс начала: - Прим, ты должна... - Китнисс, я все поняла. Гейл уже приходил и все мне объяснял. - Главное – спонсоры. – напомнила она мне, хотя я видела в ее глазах отчаяние от неизбежности моей смерти. - Мистер Мелларк сказал, что Пит хочет со мной союза и будет меня защищать. – сообщила я, лишь бы немного ее успокоить. В глазах Китнисс мелькнуло что-то, но я не разобрала что. - Спасибо ему. Прим, ты только постарайся выжить, хорошо? Борись до последнего. - Хорошо. – кивнула я. Я же обещала себе никому не возражать... Мама заключила меня в объятия. Нет, никогда не пойму, почему Китнисс не может ее простить. Для меня мама – самый любимый человек на свете. Она и Китнисс. А на того, кого любишь, держать обиду невозможно. Миротворцы пришли и растащили нас. Я заставила себя перестать плакать, и вытерла слезы. Хотя по мне все равно будет видно, что я плакала – я уверена, что лицо мое сейчас распухшее, глаза красные и влажные. От Дома Правосудия до станции рукой подать, тем более на машине. Я никогда раньше не ездила на машине, мы, жители Шлака, всегда ходим пешком. Станция кишит репортерами, все камеры направлены на меня. На огромном экране я увидела свое заплаканное лицо. Ну и хорошо, все подумают, что меня в расчет лучше не брать и не будут обращать внимания. Профи с дистриктов 1, 2 и 4, когда будут смотреть повтор Жатвы, обязательно презрительно бросят: «Она до второго дня не доживет», и вообще обо мне забудут. А мне это только на руку. Пит – другое дело, вон плечи какие широченные. Несколько минут мы постояли в дверях вагона, потом нам разрешили войти. Двери милостиво закрылись. Поезд, который повезет меня в раскрытые объятия смерти, тронулся.