Сеульский синдром

      — Хосок, — шепчет Хёнвон, пока сидим, глядя на закат, на пляже и морозим ноги в морской воде. До сих пор удивляюсь, как мы еще не заболели. — Я много думал и понял, что ты прав — хочу спасения. Просто не знаю — какого.       — Ты устал. Конечно, хочется, чтобы скорее всё закончилось. Но… ведь ты можешь попробовать, правильно?..       — Наверное. Тогда… — Хёнвон решается прикоснуться к моей щеке, а предательски широкие рукава канареечного свитера сползают, обнажая шрамы. Че смотрит глаза в глаза, даже как-то влюблённо. Или я хочу, чтобы это было так?       Пальцы холодные, но нежно скользят по коже от виска до подбородка, чуть подрагивая. Хёнвон замечает отсутствие своей защиты лишь, когда медленно провожу носом по запястью и прикасаюсь губами к давно порезанным венам. Ледяная шёлковая кожа, от которой не хочется отрываться.

Сердце больно щемит от понимания, что вся его боль на моей совести.

      Резко одёргивает руку, по обычаю натягивая рукава, сжимая изнутри замок, и стыдливо потупив взгляд вниз.       — Это не слабость, Хёнвон, — мне уже физически не хватает его.       Как держался столько времени, терпя расстояние между нами? Мне необходимы прикосновения, но я сдерживаюсь — жизнь же хотела научить меня смирению, правильно?..       — Произошедшее — это путь, который призван был помочь уйти от того, что мучило, — ах, если бы мои поцелуи могли исцелять хотя бы кожу, не то, что душу, я бы поцеловал каждый миллиметр, только бы больше не осталось шрамов на твоём теле.       — Наверняка, это был единственный выход. Не стыдись, виноват не ты, — целую в макушку, чтобы не испугать движениями рук.       — Хосок, ты мне нравишься, — прижимает ноги к груди, обнимая их и утыкаясь лицом в острые колени, а пенные барашки накрывают пальцы его ног, — нравишься… — шёпот почти сливается с подбежавшей волной.       — Ты мне тоже. Очень нравишься, Хёнвон, — отвечаю тихо, не трогая Че, не нарушая его зону комфорта.       — Но… — вздыхает, а по голосу слышно, что парень плачет.       — Но ты не можешь? — он кивает, и мы ещё около часа сидим, слушая море, в котором оба бы хотели раствориться, лишь бы смыть ощущение прошлого и начать спокойное будущее.

***

      Сегодня ливень, и море штормит, потому звонят из Центра, чтобы не приходил. Меня немного напугал голос сотрудницы - той самой женщины, что забирала его с пляжа и была со мной в первый день знакомства с Хёнвоном в стенах лечебницы. Он был какой-то излишне взволнованный, возможно, Че всё-таки пытался уйти на пляж, и им пришлось постараться, чтобы его остановить.       За окном бушует стихия, но дома тепло и спокойно. Смотрю на букет жёлтых маргариток, которые так хотел ему подарить, потому что узнал, что жёлтый — его любимый цвет, и грустно, что цветам придётся подождать своего адресата. Точно, я был всеми мыслями с Че, а потому не открывал почтовый ящик больше месяца.       Замок проворачивается с трудом, освобождая гору писем — от родителей, налоговой, работодателя, банков и… маленькая жёлтая открытка - такие обычно вкладывают в сувениры на незначительные праздники, но она исписана внутри чёрной ручкой неровным почерком:       «Как получилось, что я выжил тогда, раз всё было так плохо?       Зачем мне жить теперь, если тогда не даёт быть с тобой сейчас?       Мне так больно.       Но знай: пусть прошлое для меня — понятие абстрактное, в моём настоящем ты — самое лучшее и светлое воспоминание. Концовка может быть счастливой. Ты сделал её такой».

Сбитое при беге дыхание. Ливень. Пляж. Шторм. Вода, что заполняет лёгкие.

***

      Яркое солнце бьёт сквозь бежевые занавески, за которыми, на удивление, голубое небо. Несколько минут привыкаю к свету. Меня спасли из шторма? Что произошло вообще?

Тошнота

      — Наконец-то Вы пришли в себя, — улыбается всё та же сотрудница Центра.       — Почему я здесь? — выдыхаю тяжело вопрос, а у женщины явное замешательство на лице.       — Вы же наш пациент, Шин Хосок.

***

      «У Вас были постоянные приступы амнезии, галлюцинаций и панических атак», — вспоминаю слова доктора, смотря на жёлтые маргаритки в вазе на тумбе.       Прошла неделя, как меня отпустило моё наваждение — Че Хёнвон. Но я помню его записку — так выходит, что я простил сам себя?.. Или он на самом деле пришёл ко мне и был рядом?..       Мой сеульский синдром, что преследовал два года, погрузив в иной мир. Никто не ответил на вопрос, в какой момент у меня помутился рассудок, но подозреваю, что сразу же после слов полицейского: «Суицид».       Два года… Теперь мне понятны провалы в памяти, и почему они стали сильнее ощущаться — у меня там появился Хёнвон, застилая всё остальное выдуманное прошлое.       Насколько надо сойти с ума, чтобы принять за пляж мозаику с морской панорамой в душевой, откуда, как оказалось, меня было трудно вытащить. Меня здесь же и нашли, с головой ушедшего под воду в ванной в попытках умереть за двоих.       Мне выделили палату с окнами на запад, потому всегда было светло и тепло.       Потому так много жёлтого цвета?       Потому лето в Пусане?       Получается, в моей голове… Я пытался всё исправить, но на деле это — невозможно.       Маленькая жёлтая открытка. Вот только совсем нами были забыты слова доктора Риэ, предупреждавшего, что чума никогда не умирает и всегда готова вернуться в города. А значит — ещё неизвестно, какой конец бы нас ждал. И всё же, я буду жить словами Хёнвона, считая, что мы были бы счастливы.

***

      Красивое фото в рамке с чёрной полоской наискось. Маленькие букетики искусственных цветов. Кладу свой с живыми жёлтыми маргаритками.

Хотя бы в своей второй жизни, в моей голове, ты был окружён моей заботой, насколько я сам же себе это позволял.

Я бы подарил тебе любовь, если бы смог вернуть с того света.