Сеульский синдром

      Моё наваждение — Че Хёнвон.       Сам упустил тот момент, когда перестал ходить на работу, чтобы видеть его каждый день: читать книги, мельком посматривая, как его взгляд меняется при изучении иллюстраций к «Маленькому принцу»; пить кофе, что заменяет ему завтрак и ужин; слушать тишину и, по обычаю, ходить к морю, где сидим на уже никому не нужных лежаках.       Между нами не происходит долгих бесед, лишь иногда Че пробивает на откровения, в которые мне и не по себе от осознания, что я виноват в этой боли, и тепло, ведь парень начинает доверять мне. Но ему не нравится открывать свою душу, так он чувствует себя уязвимо, потому до самой весны заметно, как Хёнвон борется с собой — что рассказать, а что скрыть, когда показать эмоции, а когда — нет.       Раньше он хорошо держал уверенную оборону, однако теперь я всё вижу, но нельзя давить. Всему свое время.       — Хосок, почему ты со мной? — чертит палкой на песке звезду, а я вспоминаю, как раньше думал, что он сам стал звездой. Вспоминаю… Темнота. Подвал. Связанный человек. Скорая. Полиция. Истерика.       Надо мной — серое полотно. Такое оно — пусанское небо. Опять был странный приступ, что забирает из жизни. Медленно оглядываюсь, замечая тонкую фигуру на самом краю пирса, куда подступают холодные мощные волны, и сердце от страха замирает, что море его заберёт. Я бы подскочил, но понимаю, что ноги отказали. Что со мной? Голоса тоже нет.       — Хосок, Хосок! — лицо обдаёт ледяной водой. — Ты напугал меня! — Че тяжело дышит, растерянно оглядывая меня, глаза на мокром месте. — Зачем зовёшь меня во сне?..       Хочу обнять его, убедиться, что сейчас — реальность, и он не исчез на дне морском. Но, протягивая к нему руки, замечаю, как Хёнвон заметно дёргается от страха и отступает назад.       Никаких прикосновений.       — Ты тоже напугал меня, но во сне, — парень хмурится и больше не говорит ни слова.       Остаюсь наедине со своими переживаниями, он, как обычно, — с мыслями о смерти. Че ведь задал вопрос перед тем, как меня будто пробило током, однако сейчас, думаю, лучше оставить его без ответа.       Продолжаю лежать, смотря в спину ему, приводя мысли в порядок, вот только… Теперь мне страшно от провалов в памяти, что стали всё чаще мучить после встречи с Хёнвоном. Не помню даже, где раньше жил в Сеуле, какая у меня машина, отель, в котором работал, а также коллег.       Воспоминания сохранили ужасный дом, где издевался над Че; нынешнюю квартиру и «колумбарий». Такое ощущение, что мозг решил поиграть в очень странные игры с моим сознанием и подсознанием. Большую часть прошлого окутала тьма.       — Хёнвон, — я редко обращаюсь к нему сам, потому что не решаюсь прерывать покой, — что такое для тебя амнезия?       — Счастье не помнить ужасное прошлое, — вздыхает он, добавляя: — скоро зацветет слива.       Я бы переспросил ещё раз, чтобы узнать более фундаментальное её проявление, но у него был такой мечтательный вид, что не решился.

***

      Вода ещё не прогрелась, но Хёнвон не ощущает этого и, несмотря на все споры, идёт босиком по пляжу. У меня не хватает духу быть более настойчивым.       — Хосок, — замедляет он шаг и в итоге садится на песок, — я устал.       И в этом «устал» звучит не столько то, что ему уже сложно идти, сколько отсутствие сил вообще.       — Очень устал вынуждать себя жить. Иногда я понимаю, что не дышу несколько минут, а потом делаю над собой усилие. Но… мне надоело. Я вымотался.       — Не могу понять лишь одно: ты хочешь, чтобы я тебя отговорил, или же подготовился… — сердце щемит при мысли, что это предупреждение, и заставлять себя вновь наполнять лёгкие кислородом он не собирается.       Непростительная близость в тридцать сантиметров, что вновь себе позволяю, смотря в глаза, в которых читается замешательство. Может быть я просто хочу, чтобы это было так, и всё же озвучиваю:       — У меня чувство, что сейчас ты молишь о спасении, — Хёнвон закусывает губы изнутри и пытается собраться, но в итоге слёзы всё-таки оставляют мокрые следы на его щеках. Мне нельзя прикасаться к нему, в попытке успокоить, и кажется, что Че за это стыдно, потому отводит взгляд и шепчет:       — Доктора сказали — меня изнасиловали, и от шока я частично потерял память, — дрожащим голосом произносит он то, что обоим и так известно, но, видимо, важно повторить. — Мне сложно представить себе близость. Страх пробирает до дрожи, когда кто-то касается меня, даже просто в толпе. Психиатр говорил, что надо выходить из зоны комфорта, позволять хотя бы держать себя за руку кому-то из знакомых уже людей… Но у меня сразу паника, — на нервах выдает он так много, оправдываясь за то, в чём виноват не он, а я.       Знал бы Хёнвон, перед кем сейчас распаляется.       — Позволь мне попытаться. Не буду навязчив, не перейду границы. Я просто хочу помочь, — сам бы сейчас расплакался от того, что вижу его страдания и переживания, но стараюсь держать себя в руках ради Хёнвона, поскольку хочу стать для него опорой.       Смотрит прямо в глаза своими, мутными от влаги, в поисках ответа, стоит ли идти на такой риск. Подозреваю, что из-за слёз всё равно не различает мои эмоции. Решает действовать вместо слов: тонкие пальцы лишь подушечками касаются моей ладони, которую силюсь не сомкнуть, дабы не спугнуть его.       Изучает, пытаясь прочувствовать ответ на вопрос — доверять ли? — кожей.       Мы всё так же сидим на берегу у самой морской кромки, и волны периодически накрывают стопы, но мурашки по телу бегут уже не от прохладной воды, а от прикосновений молодого человека рядом. Я никогда не был так собран.       Раньше умел только брать всё, что пожелаю. И Хёнвона я так же тогда взял — как вещь. Ещё в то время не хотел поступать с ним подобным образом, и сейчас у меня есть шанс всё исправить.       Он как бродячий кот, который уже устал скитаться и хочет к людям, но в то же время страшно, потому что среди них были жестокие. Был я.       — Можно… — говорю совсем тихо, чтобы не вырывать его резко из задумчивости, с которой вычерчивает линии на ладони, — мне прикоснуться к тебе?       Хёнвон убирает ладонь и натягивает рукава, сжимая изнутри ткань в кулаки, и думает, по обычаю, долго. Затем неуверенно кивает, смотря куда-то в даль, где за горизонтом уже скрылось солнце, и небо кутает дымка серых облаков. Такое ощущение, что весь мир убавил скорость: воздух замирает в ожидании ветра; волны затихают, не нарушая наш покой; и я медленно подношу руку к его лицу, заводя прядь волос за ухо.       Хёнвон — комок нервов, дрожит и старается не выдать переживаний действиями, однако его состояние слишком очевидно.       Легко провожу ладонью по спине. Других бы этот жест успокоил, но не его — всё-таки ускользает от меня, подаваясь телом вперёд.       — Тише, я больше не трону тебя, — поднимаю руки, показывая, что не намерен как-либо действовать. Он перестаёт плакать, но задыхается своим страхом, и мне так хочется обнять, сказать, что всё будет хорошо, но от этого ему станет только хуже.       Понимаю, что мои страхи — это проявление любви. Теперь я знаю, что это за чувство, вот только рассказать ему не смогу.

Хочу отдать себя без остатка, лишь бы это спасло тебя, Че Хёнвон