#writober

      Они говорили, что ты умер.       Остался там, на туманных болотах, припорошённый первым ноябрьским снегом, бездыханный и — впервые за всю жизнь — счастливый. Выполнивший свой геройский долг и успокоившийся. Навсегда.       Они говорили, что сожгли твоё тело.       Скрестили палочки, повторили присягу Королю, премьер-министрам — обоим, и маггловскому, и магическому — и развеяли прах по ветру.       Они говорили, что это конец.       Выходит, они лгали.       Жестоко и несправедливо.       Либо же ты по какой-то неведомой причине восстал из могилы.       А теперь вот, стоишь, смотришь на меня, ехидный, с тонкой улыбкой на обветренных губах. И не отводишь своего холодного, колкого взгляда.       Ну привет, старший брат.       Не могу сказать, что скучал.       «Привет, Ньютон».       И голос у тебя — такой скрипящий, хриплый, будто уже очень, очень давно тебе не приходилось его подавать. Я не знаю, почему моя рука сама собой сжимает палочку, я не знаю, почему мне хочется спрятать лицо в мягкой и тёплой шерсти шарфа, я не знаю, почему я так… не рад тебя видеть. Я не знаю.       Но ещё я не знаю, почему ты вообще сейчас здесь. Почему не остался там, на фронте, воспоминанием, что должно вызывать скупую мужскую слезу и гордость за столь великого родственника. Почему, братец?       Зачем ты вернулся?       Как — тоже вопрос, но не занимает он разум так сильно, не занимает.       Зачем.       «Почему ты не улыбаешься? Мы же так давно не виделись».       Забавно — я даже предположить не мог, что мертвецы могут в насмешку! Но ты всегда был способным. Видимо, и после смерти не изменился. Это даже…       Ужасно.       Стабильность, братец, я ненавижу. Да что уж там, ты ведь знаешь.       Привет, говорю. Как дела, спрашиваю. И не могу, не могу заставить себя смотреть тебе прямо в глаза, в эти твои ледяные и мёртвые, светлые, как лёд, глаза. Я всегда избегал этого. Всю жизнь. Так почему бы должен приучаться после твоей смерти, не находишь?       Кажется, ты не согласен. Иначе я не могу понять, зачем ты вдруг оказываешься так близко.       Слишком много раз я спросил «зачем». Никогда с тобой не было просто, братец, теперь вот — тоже. К сожалению.       И холодом от тебя веет — ну совершенно могильным. А я, глупый, думал, что это всего лишь попытка напугать детишек. Что не могут трупы в теплообмен, как бы им.?       Могут.       И рука, которой ты держишь меня за запястье, тоже. Как лёд. Я даже не стараюсь вырваться — мертвецкая хватка, да? Только, наконец, нахожу в себе силы на тебя посмотреть.       Почему ты не остался там.       «Потому что я забыл поцеловать своего дорогого братика перед сном. Ему не уснуть. Одному». И смеёшься — безразлично. Только рот кривится, и каркающие звуки из грудной клетки доносятся. Своеобразное зрелище, конечно.       Прости.       Палочка по какой-то неведомой мне причине проходит насквозь. Протыкает твою шею, я вижу, как едва заметно чистым синим цветом поблёскивает трахея, а ты смотришь удивлённо.       Ничего себе. Хоть раз! Удалось!       Прости.       Мне даже не нужно ничего произносить. Ты вдруг сам начинаешь постепенно исчезать. Хватаешься уже обеими руками за мои, тяжело дышишь — а я до этого почему-то не замечал, что ты, оказывается, пытаешься. И паника. Паника-паника-паника, даже лёд в глазах тает.       Прости.       Тебе нужно было отдохнуть, брат, шепчу очень тихо, будто хочу этого, а не потому, что сил на большее у меня не хватит, и отпускаю, отпускаю твою ладонь, которую, оказывается держал сам.       Прости.       Отхожу к стене. Опираюсь о неё спиной.       И закрываю глаза.       Считаю до десяти — про себя, конечно. Чтобы открывать их вновь и не увидеть ничего.