Артллоуин

— В столице девять утра. С вами радио «Столица». Начинаем выпуск новостей… Проклятое радио не унималось ни на минуту. Я провела в кабинете всего три рабочих дня, но уже осатанела и мечтала о тишине. Наушники не спасали: даже любимая, слушанная-переслушанная музыка за день надоедает до печенок. Во время работы мне нужна была тишина. Первые два дня я надеялась, что смогу отрешиться от болтовни приемника, но так и не смогла. Дело отдавало безнадежностью. Хозяйка приемника, проработавшая тут едва ли не тридцать лет, в первый же день мне заявила, что радио здесь не умолкает, а если я такая цаца, то не ту страну назвали Гондурасом. Она вообще говорила много и совершенно не к месту. Это бесило отдельно. Ничем полезным, насколько я могла судить, она не занималась. Листала новости и комментировала вслух; раскладывала пасьянсы; вязала. Явно дорабатывала до пенсии. Час тишины наступал, когда старуха вальяжно собиралась и удалялась на обед. Самое продуктивное время за весь день — я сразу же убирала громкость и, счастливая, ныряла в работу. Стоило ей вернуться с обеда, как бегунок громкости возвращался на прежнее место. — Всем, кто в дороге — с вами Дорожное радио! Когда же это кончится… Еще две соседки по кабинету, дамы в возрасте, тихие и забитые, уговаривали меня смириться — мол, всегда так было, всегда будет, терпи. Мы же вот, к примеру, привыкли. Отец меня учил, что смирного ягненка ведут на бойню первым. В очередное утро я пришла на полчаса раньше и вытащила из рюкзака отвертку. По моим прикидкам, приемник должен был коротнуть аккурат в момент включения, и сгореть эффектно, с искрами. Он и сгорел — практически, в руках бабки. Она натурально взвыла. Яростно, по-звериному утробно, с хрипом. — Ой, да что же это будет, — бормотнули дамы. — Тишина будет, — как можно менее злорадно ответила я. Тишина и была, благословенная и долгожданная. На обед дамы утекли беззвучно и едва ли не на пятнадцать минут раньше срока. Звали меня с собой, но мне хотелось доработать, что называется, до точки. Через несколько минут бабка натурально захрипела. Я удивленно обернулась и вскочила — не инфаркт же у нее? Не инфаркт. Бабку выворачивало изнутри, как куклу. Суставы гнуло под невероятными углами, глаза выпучились, кажется, даже волосы полезли клоками. Она сползла с кресла и билась на полу, хрипя и плюясь во все стороны. — Матка боска Ченстоховска, — вырвалась у меня мамина присказка. — Что с вами?! — Ррррррадивооооо, — на высокой ноте взвыла бабка и вдруг поползла ко мне на четвереньках, проскребая ногтями по полу. — Радиииивооо… Я попятилась. У бабки изо рта капала слюна; колготки изорвались и сквозь дыры проглядывала серая, какая-то землистая кожа. Она трясла головой, клацала челюстями и норовила ухватить меня за ногу. Почему-то мне бросились в глаза вспухшие, налитые вены. — Радивооо! Я отскочила. Бабка зажимала меня в угол, и оставалось только влезать на подоконник. Я зашарила за спиной, надеясь найти там хоть что-нибудь, пригодное для самообороны. — Рррррааа… В ладонь удобно легла отвертка. Бабка завыла, затряслась и прыгнула. Я увернулась — зубы клацнули в воздухе, — и ударила ее отверткой. Попала хорошо — в шею. Брызнул фонтан какой-то зеленоватой жижи, никак не похожей на кровь, старуха захрипела совсем уж инфернально и дернулась ко мне еще раз. Второй удар пришелся в глаз, отвертка ушла глубоко, я коснулась чего-то мокрого и отдернула руку. Тело отвалилось и еще несколько секунд корчилось на полу. Еще в одежде, но уже точно не человек — скрюченные когтистые лапы, явственные клыки, зеленая кровь, в конце концов… Меня замутило, и я медленно съехала по стене на пол, стараясь не задеть труп. Пахло чем-то кислым и одновременно звериным, как от мокрой собаки. Дверь распахнулась. Шеф застыл на пороге, обозревая побоище. — Оно — все? — спросил негромко и удивительно спокойно. Я помотала головой, потом кивнула, пожала плечами… и разрыдалась.