Связанные болью

Бар назывался «Осколок» и оправдывал своё название всеми возможными способами. Он затерялся на нижних уровнях Омеги, которые даже по местным меркам были гнилыми трущобами — местом, где доживали свои дни самые неудачливые и опустившиеся жители станции. Утопающие в рваном мраке замусоренные улицы петляли, уводя всё глубже на дно. Они шли мимо старых заводских корпусов и насквозь проржавевших жилых модулей, в большинстве из которых стёкла в окнах давно сменились погнутыми листами жести или оплавленного пластика. В тени зданий беспрестанно что-то двигалось — местные крысы искали еду в грудах хлама и отбросов. Мерзкие твари предпочитали не высовываться из глубоких теней, но их маленькие зоркие глаза ничего не пропускали. Они пристально смотрели из темноты и ждали, когда очередной бедолага, превысивший свою норму в баре или просто слишком ослабевший, опустится передохнуть у стены и задремлет. Глупец — законная добыча. Это было непреложным законом Омеги, и даже крысы чтили его. Проходя знакомой дорогой, Гаррус чувствовал на себе множество голодных взглядов. Они подпитывали гнев. Бессильный, бессмысленный, разъедающий. Когда турианец переступил обшарпанный порог «Осколка», в нём клокотала ярость. Она накатывала изнутри волнами, судорогами стягивала пальцы, почти вырывала из горла рык, застилала глаза, мешая ясно мыслить. Эта голодная, безумная ярость поглощала его, как горячее болото, но ей не находилось выхода. Во всей проклятой галактике не было ничего, что могло бы избавить его от неё. Ну разве что пистолет у виска, но стоило об этом подумать, как перед внутренним взором возникал образ Шепард. Всегда немного разный. Иногда она хмурилась, иногда смотрела «взглядом командира», тем самым, которым можно было отдать приказ, не произнеся ни слова. Приказ был «Отставить!». Временами в её глазах было глубокое разочарование, а порой — печаль и боль. Это было хуже всего. Этот взгляд всегда останавливал его. Он отпечатывался в разуме раскалённым клеймом. Он не мог умерить ярость, но не позволял ей перелиться через край. Не позволял Гаррусу покончить со всем этим одним нажатием на спусковой крючок. Он продолжал жить и даже нашёл в себе силы делать для мира, созданного Шепард, что-то полезное. Смешно, но порой его даже ставили в пример другим — тому же Кайдену, который после случившегося на Земле снова едва не спился. Мало кто знал, чего эта новая жизнь стоила Гаррусу. Мало кто замечал, какой лживой была его заинтересованность в создаваемых проектах и в «будущем». Ложь и стойкость. Гаррусу были не интересны проекты, в которых он принимал участие, хотя, берясь за них, он отдавался делу полностью. Он редко думал о том, как его работа отразится на жизни людей через двадцать-тридцать лет. Мало кто замечал, но с того дня на Земле взгляд турианца всегда был направлен в прошлое. Прошло много времени, но впереди так и не появилось ничего, что бы заставило Гарруса отвести свой взгляд от тех безумных, но счастливых дней, в которые так хотелось вернуться. Но время не течёт назад. И Гаррус делал то, что должно. То, чего она бы хотела. Лишь это он мог теперь, когда не смог её спасти. Конечно, ей бы хотелось, чтобы он жил по-настоящему, но это было выше его сил. И сейчас это было сильнее обычного. Такое случалось время от времени. Среди серых дней бывали паршивые, а бывали — хуже некуда. Когда они случались, турианец отправлялся в самые безумные рейды с наемниками или вспоминал своё прошлое Архангела — ведь оказалось, что даже технологическое чудо синтеза не способно избавить мир от криминала. Или приходил сюда. В «Осколке» всегда царил полумрак. Лампы были развешаны по залу неравномерно, да и горела из них хорошо если треть. К тому же многие посетители курили, и клубы дыма, висящие в помещении, ещё больше затрудняли видимость. Из-за всего этого хмурые посетители заведения, сгорбившиеся над своими стаканами, совершенно утрачивали индивидуальность. Разбитые и потрескавшиеся. Гаррус уже давно заметил, какими похожими казались здесь представители разных рас. Разбившись, все выглядят одинаково. Взгляд турианца скользнул по рядам столов и устремился к дальней части зала. Она сидела там, в угловой кабинке рядом с окном, разукрашенным сетью лучевых трещин, исходящих из пробитого пулей отверстия. Тусклый уличный свет пробивался сквозь мутное, давно немытое стекло, преломляясь в трещинах, и заливал женское лицо. Блики плясали в полуприкрытых глазах, бесцельно смотрящих за окно. У неё тоже частенько бывали паршивые дни. А время от времени случались те, что хуже некуда. Гаррус подошёл к стойке и взял две бутылки местного пойла — криво наклеенные этикетки красноречиво говорили о том, что выпивка не имеет ничего общего с обозначенным местом производства и, скорее всего, разливается в паре подворотен отсюда, но яркие цветные лейблы, отмечающие дектро- и левоаминные продукты, присутствовали всегда. Гаррус не заметил, что засмотрелся на этот дурацкий ярлык, вспоминая, как когда-то — в той, другой жизни — покупал еду и алкоголь с таким знаком для другой женщины. Он вернулся в настоящее, лишь когда хмурый бармен спросил, чего ещё ему надо. Не ответив, Гаррус направился к дальнему столику. Бутылка опустилась на стол перед женщиной с глухим звуком, ставшим для них двоих привычным приветствием. Тёмные глаза оторвались от созерцания пустоты за окном, взгляд скользнул по Гаррусу, пока тот садился напротив, а потом полные губы искривила усмешка. Турианец подцепил крышку своей бутылки когтём, а после кивка проделал то же и с её бутылкой. Они выпили молча, не чокаясь, не произнося тостов. Как всегда. Слова были не нужны. Они оба знали, что нет слов, которые что-то бы изменили, поэтому турианец и человеческая женщина просто сидели друг напротив друга и молча пили, раздумывая каждый о своем. Гаррус наблюдал за тем, как алые блики мутного света пляшут на татуированной коже Джек. Сегодня она была одета точно так же, как в первый раз, когда они с Шепард увидели её на корабле-тюрьме. Мешковатые штаны, как будто на пару размеров больше, чем надо, ремни, стягивающие грудь… — наряд, который на Омеге был всё равно, что неоновая вывеска «возьми меня». Гаррус не сомневался, что Джек одевается так намеренно, чтобы иметь шанс размазать по стенке пару-тройку похотливых идиотов по пути в бар. Аперитив перед выпивкой. Он криво усмехнулся, вспомнив, что когда темнота в нём начинала брать верх, он тоже искал драки везде, где можно и где нельзя, не гнушаясь тем, чтобы время от времени создавать для неё поводы. Разные методы — один результат: «Осколок» и эта дальняя кабинка у простреленного окна. Для них обоих. А ещё — тишина. Сидя здесь, они вообще разговаривали редко. Пара сухих вопросов и ёмких ответов там, небольшая история тут. Порой — воспоминания. На самом деле Гаррусу не требовалось никакой помощи в том, чтобы вспоминать, но Джек, сидящая напротив и задумчиво потягивающая выпивку, была словно мостом в то прошлое. Живым доказательством того, что всё было на самом деле. И так недавно! Время даже не успело нанести на лицо Джек эти странные черточки, которые отмечали возраст у существ с эластичной кожей. Её лицо было точь-в-точь как в то время, на «Нормандии»… — Знаешь, у вас, людей, забавная мимика, — сказал Гаррус, рассматривая, как алые блики рисуют на застывшем лице Джек мнимые эмоции. Количество выпитого и его качество уже слегка подёрнуло реальность пеленой, но всё ещё недостаточно. — Она так смешно морщила нос. Особенно когда чёртов хомяк, только высунувшись из своего коробка, шарахался обратно. Она морщила нос, махала руками и спрашивала у меня, неужели она настолько страшная, что даже безмозглый меховой комок её пугается. Я говорил, что она ужасающая. Любого Коллекционера спроси. Или Жнеца. — Гаррус сделал большой глоток из своей быстро пустеющей бутылки и перевёл взгляд на мутное марево окна. — Она казалась мне красивой. Красивее турианок. Красивее азари. Красивее всех. Даже когда морщила нос и дурачилась, она была самой красивой во всей этой проклятой галактике. — Он вновь перевёл взгляд на Джек как раз вовремя, чтобы заметить, как та нахмурилась, поджав губы. Что это значило, понять бывало трудно и на трезвую голову. А сейчас даже и не хотелось понимать. Их взгляды встретились. — И я не помню, сказал ли я ей это хотя бы раз. Я не помню, Джек. — Память — та ещё сука, — ответила та после долгой паузы, за время которой опустошила свою бутылку. — Стирает то, что хочешь помнить, оставляет всякое дерьмо. Она наклонилась над столом, прогибаясь в спине, и запустила бутылкой через весь зал. Дымный полумрак поглотил её, а через пару секунд раздался удар о пластик и резкий звук крошащегося стекла. Он заставил посетителей вздрогнуть, но царящая в «Осколке» атмосфера — густая, вызывающая ощущение почти физически плотности — быстро поглотила его. Никто, кажется, даже головы не повернул в сторону вздорной татуированной постоянной клиентки. Тем более что та, даже будучи вдребезги пьяной, всегда попадала пустыми бутылками точно в мусорку. — «Навык не пропьешь… но можно проесть», — усмехнулся Гаррус, пронаблюдав это представление в который уже раз. — Помнишь, она так дразнила Рекса, когда мы снова встретились? Говорила, что на пыжаках он слишком разъелся и теперь едва… — Да заткнись ты уже, — раздражённо бросила Джек прежде, чем встать и обойти стол. Она наклонилась над ним, одной рукой уперевшись в протёртую спинку дивана рядом с его головой, а второй ухватив Гарруса за шрамированную мандибулу. — Она умерла, и ты нихрена не можешь с этим сделать, поэтому заткнись! — Слова хлестнули плетью, одновременно отрезвляя и застилая глаза пеленой того самого бессильного гнева. В этот момент Джек подалась вперёд и коротко прижалась к его жёстким губам, оставив на них что-то среднее между поцелуем и укусом. Гаррус не заметил, как его пальцы сомкнулись вокруг полос её верхней «одежды» на спине, стискивая так, что ремни заметно впились в кожу. Но Джек это не обеспокоило, и когда она откинула голову назад, чтобы вновь посмотреть на него, её глаза переполнял гнев, а не негодование. Этот гнев предназначался не ему, и даже сейчас, едва осознавая происходящее, Гаррус видел это. — Можем употребить твой рот на что-нибудь получше грёбаных воспоминаний, — прорычала Джек, сжимая пальцы так же, как он сжимал свои. Ответных слов не прозвучало. Слова были не нужны. Когда они задержались у стойки, бармен, лишь скользнув по ним взглядом, бросил на покрытую пятнами столешницу ключ с засаленным номерком. Всегда один и тот же. Всегда одна и та же комната: маленькая, пыльная и заставленная хламом, будто не номер, а чей-то забытый чердак. Но это не доставляло проблем. Здесь была кровать. Хотя, быть может, и её отсутствие ничего бы не изменило. Джек была лёгкой, Гаррус без труда удерживал её на весу, когда прижимал к стене у двери и целовал. Целовал по-человечески, как научила его Шепард. Джек не была на неё похожа. Различие чувствовалось в каждом движении, в каждом жесте, в каждом взгляде. Джек полыхала яростью, которой никогда не было в Шепард. Но которая была в нём самом. Когда они целовались, переплетая языки, когда сплетались их пальцы, прижатые к несвежим простыням, Гаррусу казалось, что переплетается их ярость — одинаково горячая, одинаково бессильная, одинаково ядовитая, разъедающая изнутри. Она горела на их губах; она руководила их резкими, грубыми движениями; она заставляла Джек впиваться зубами в незащищённую пластинами кожу у него на шее; она же скручивала его руки, побуждая всё сильнее стискивать покрытые татуировками бёдра, пока на них не проступали кровавые отметины. Ярость переполняла их обоих и, переставая ей сопротивляться, они обретали покой. Обманчивый и ужасающе быстротечный. Но его было достаточно, чтобы продержаться ещё немного. Ещё немного на их столь похожих путях, которые вели в никуда, но с которых они оба не соглашались сойти. Джек натягивала свою немногочисленную одежду в темноте и тишине. Гаррус молча наблюдал за её быстрыми отрывистыми движениями и думал, где сейчас блуждают её мысли. Чувствует ли она ту же пустоту внутри? Хочется ли ей так же, как ему, выть от осознания, что эта пустота останется навсегда? Была ли её пустота схожа с его собственной? — Эй, костомордый, — вдруг окликнула его Джек, уже стоя на пороге. Это было впервые, когда она вообще что-то сказала, покидая эту комнату. — Она знала. — Что? Джек полуобернулась, бросив на него короткий взгляд из-за плеча. — Она знала, что ты от неё без ума. Плевать, говорил ты или нет. Она знала. И Джек ушла, больше не оборачиваясь, а Гаррус ещё долго смотрел на закрывшуюся дверь. Сначала в голове был вакуум, то самое онемение, которое не позволяло понять, жив ли ты или уже валяешься мертвым, но в то же время избавляло от боли. Потом мысли начали просачиваться сквозь эту ледяную стену. Гаррус смотрел на дверь и вспоминал все те вечера, которые они с Джек провели в этом баре. Молчаливые, плохие вечера, полные горького дыма, дрянной выпивки и отчаянного секса. Он не знал, что приводит её сюда. Были ли это какие-то недавние горести или прошлое, вгрызающееся в разум и не позволяющее оставить себя позади. Забыть. Жить дальше. Её прошлое могло. Даже та его часть, которую он знал, а Гаррус подозревал, что знает далеко не всё. Он не верил в чудеса. Больше нет. Здравый смысл подсказывал ему, что некоторые раны слишком серьёзны, а некоторые удары разбивают что-то внутри навсегда. Даже если бережно сложить черепки вместе и аккуратно их склеить, из стыков всё равно будет сочиться кровь. Разбитое нельзя собрать заново. Так говорил здравый смысл, так утверждал опыт, но сегодня, глядя на закрывшуюся дверь, Гаррус отчаянно желал ошибиться. Ему очень хотелось, чтобы в следующий раз, когда собственная тьма приведёт его в эту выгребную яму, место у простреленного окна бы пустовало. Ему хотелось, чтобы Джек никогда не вернулась сюда, чтобы хотя бы для неё случилось чудо, и нашёлся тот, кто окажется достаточно силён, чтобы заслонить её от её же собственной тьмы. Чтобы осколки её души сложились идеально и вновь срослись в нечто цельное, пусть и иное. Пусть так будет. Хотя бы в качестве исключения, подтверждающего правило.