1_Благоприятный случай

Еще несколько дней назад в доме младшего Оленева царила непривычная атмосфера. Возвращение молодого барина было оживленным, он смеялся, шутил и был в том приподнятом, воздушном настроении, какое выдавало в нем счастливого влюбленного, уверенного во взаимности. Князь лучился радостью, что было вовсе не свойственно его темпераменту. Верный камердинер, зная причину этому, загадочно ухмылялся на расспросы любопытной челяди, качая головой. "Неужели и его Никитушке улыбнулась удача, а то ведь один, как перст! Друзья-то уже нашли себе суженых, на счастье, ли на горе, один поди все в облаках да сочинительстве... Ну что ж, очаровательная девушка, немка правда, ну дык их в Петербурге порой на каждом шагу." Накануне собираясь во дворец, Никита потребовал свой новый, расшитый камзол, да истребовал от Гаврилы какую-нибудь чудо-мазь, дабы скрыть свежий порез на щеке, заработанный в драке на мельнице от кого-то из шайки. Порез было не скрыть, конечно. Пришлось увещевать, упирая на проявленную мужественность, какую непременно должна заметить царица, и, возможно, ещё некая юная особа... Вернулся молодой князь сам не свой. Попрощавшись с друзьями, он медленно отправился в сторону дома. Сейчас — домой? Что делать ему там, под носом у вьющейся вокруг бестолковой прислуги? Ещё и Гаврила жалеть начнет. От этой перспективы стало совсем тошно. Молчаливая поддержка друзей как-то позволила ему выдержать разговор с государыней, но сейчас самобладание его, кажется, впервые оставило. И жалость была совсем некстати. Мысли его лихорадочно вертелись, сердце кричало, а голова пыталась справиться с постигшей его новостью. Никита сам не знал, что тревожило его душу больше — разочарование от обмана, или осознание того, что его избранница, его Фике, которую он, как хрустальную вазу, оберегал всю дорогу, будет принадлежать кому-то другому. Ноги сами привели его в трактир, в котором они два раза до его отъезда в Европу сидели с друзьями. Помнится, Лешка тогда был принят в мичманы, а Сашка получил место в гвардии. К обильным возлияниям в одиночку князь не был приучен, а от верного камердинера и вовсе приходилось буквально выпрашивать лишнюю порцию горячительного. Но сейчас другого пути для себя он не видел. Молодой человек выбрал самый укромный угол и жестом подозвал трактирщика. И после пары рюмок его мысли, хоть и оставаясь горестными, приобрели некую логичность. Он прокрутил в памяти снова каждую их встречу, пытаясь разобраться, что двигало этой девочкой... "Заснеженные просторы Пруссии, поломка кареты, энергичная всадница в сопровождении двух слуг. Что это было тогда? Какие душевные струны она зацепила во мне этим знакомством? Мог ли я избежать ее плена? ... В Цербсте вам следует остановиться в гостинице Три короны, это лучшая гостиница в нашем городе!... Похоже, не мог. Ведь она специально советовала эту гостиницу, чтобы знать, где искать меня, принесла перчатки. Чёртовы перчатки! Ведь тогда я ей диктовал... О боже! Наивный глупец! Я диктовал ей любовное письмо, изливал ей свою душу, ещё не зная, что это письмо адресовано императрице, а может, и вовсе — будущему супругу?" — Сударь, ваш рябчик с овощами. Что-то желаете еще? Его внимание вдруг отвлекла дочка трактирщика, очаровательная голубоглазая девушка, которая принесла закуску. Она была мила, грациозна, подала поднос и мило улыбнулась посетителю, отметив про себя, что юноша красив, но очень грустен и задумчив. А мог бы я увлечься этим милым созданием? Ведь она в чем-то миловиднее... Огромные голубые глаза, распахнутые ресницы, волнующие декольте... Почему я не увлекся именно такою? Папенька бы не одобрил? Она не смогла бы меня понимать? А смогла бы так обманывать? А впрочем... нет, я должен успокоится. Негоже кидаться в объятия первой прелестницы. Тем более, что мысли по-прежнему занимает лишь одна... Воспоминания услужливо предлагали другие встречи. Вот эта самая ночь на постоялом дворе, решившая его судьбу. Долг велит мне жить в гордыне Но смогу ль забыть отныне Что так поет смычок Когда влюблён сверчок Зачем скрипач, меня любить, зачем любить меня Твердит ему звезда... "Да, Я — всего лишь жалкий сверчок. Она все знала... Она знала, что напрасно дает мне надежду, напрасно обрекает меня на вечное поклонение... После этой песни, спетой этим чистым ангелом, я дал ту самую клятву. Хранить любовь и верность принцессе Фике. Могу ли я нарушить ее, если она взята шутя? Но нет, клятва моя, что бы там не было. И забрать это обязательство может лишь ОНА" И тут ожил счастливейший день в его жизни. Всего несколько часов задержки на этом постоялом дворе. Примкнув к веселой ватаге детворы, они катались на санях... Его милая графиня Рейнбек, она была рядом, обнимала его, чтобы не выпасть на полном ходу из саней и заливалась веселым смехом. Ах, как он представлял такие же увеселения на Невском льду в Петербурге, когда этот милый ангел мог стать его невестой, женой... После веселого катания ее мать, высокомерная Иоганна Ангальт Цербская, подозвала дочь и что-то сказала ей отрывисто. Теперь понятно — негоже было невесте наследника кататься с простыми детьми на санях, да что там с детьми - с ним, едва признанным байстрюком Оленевым. Но тогда сей выговор был истолкован, как строгость соблюдения приличий, не более... Он предпочел не присутствовать при разборках любимой с ее матерью, которую недолюбливал. Не только за шпионаж, как выяснилось. А за спесь и стремление ругать страну, в которую она едет, как гостья самой императрицы. О, если б ему тогда знать, что стоит за тем приглашением, от которого его несостоявшаяся теща надувалась от важности, как гусыня! Навстречу ему из гостиницы вышли Сашка и Анастасия, румяные от жарких поцелуев. Стоило обитателям гостиницы разбежаться на заснеженный двор, они тут же кинулись друг к дружке. Но сам Оленев в тот момент еще даже не думал о страсти. Единственное его желание было оберегать эту хрупкую девушку от всех невзгод. Он обещал, что она ни в чем не будет нуждаться, что же! Её обеспечение теперь в надежных руках, даже без его услуг... И что я должен делать, как мужчина, у которого отнимают любовь?. Заставить скромную немецкую принцессу не вступать в царственный союз с недостойным ее Чёртушкой? Ты, смешон, просто смешон, — осекся Никита. — Что тогда? Стать навеки ее тенью, верным слугой? Нет, не о такой любви я мечтал, слагая стихи. Что же, пора возвращаться в свое холостяцкое жилье. Кажется, оно не скоро обретет хозяйку и озариться детским смехом... С этими тоскливыми мыслями Никита уже после полуночи явился в дом. "Конечно, Гаврила, тут как тут." - с досадой подумал князь, встретив на пороге верного слугу. — Никита Григорьевич, и где ж это носит вас, а? А с лицом-то что! Неужто в трактирах всю ночь, а! Остепениться уже пора нечего по ночам ходить. А ну как жена молодая будет? Тоже будете по трактирам пропадать да здоровье свое пропивать? Фразу о молодой жене он услышал особенно отчетливо. — Пошел вон! И не смей меня больше спрашивать, где я был. — так же отчётливо процедил он камердинеру. — Да что это с вами... барин... — Гаврила, расстроенный, ушел к себе в лабораторию, в которой уже несколько дней наводил порядок, да расставлял заграничные ингредиенты. Уставший, опустошенный, Оленев улегся в кровать. Обилие выпитого, мысли сжигающие его изнутри, сыграли злую шутку. Сон приходил отрывочный, перед глазами мелькали какие-то видения. Фике вместе с наследником, смотрели на него откуда-то свысока надменным, злым взглядом, и вдруг она же превращалась в себя прежнюю, стеснительную и милую. Зачем скрипач, меня любить, зачем любить меня... Твердит ему звезда... Да что же это!!! Утром он с неохотой разлепил сонные глаза, красные после ночных бдений и возлияний, провел рукой по щеке. "Ах ты, черт, снова эта царапина! Замазывал, как дурак. Что ж так тошно-то, а? Верно сказано, spiritus при моем телосложении - яд. Ах, да, Гаврила... Мы, кажется, повздорили намедни." В дверь осторожно постучали. — Ну что там еще? Голова лакея осторожно просунулась в проем. — Никита Григорьевич, посыльный Ягужинской к вам. "Кто? А, Ягужинская... Странно, у них с Сашкой будто размолвка... Вот еще одна звезда вспыхнула и пропала. А голова-то от них потом как трещит! Но, может, таки одумалась да ищет его? Эх, надо было таки взять Белова с собой... — Пошли все прочь!! — заорал он. Голова лакея испуганно исчезла. Оленев, еще толком не понимая, сон это или явь, перевернулся на бок и попытался заснуть. Так он метался час, другой... Но сон не шел. Когда солнце уже заметно светило, он поднялся с кровати и достал бумагу и перо, лежащее всегда в спальне про запас на случай внезапной рифмы. Но сейчас их не было. Молодой человек вывел на чистом листе овал женского лица. Образ, рождённый на бумаге его воспоминанием, изображал без прикрас девушку с далёкой заснеженной дороги, чуть угловатую, с удлиненным носом, лукавым взглядом. Но запавшую в душу именно со всеми своими недостатками. Ваяние успокоило его, как обычно. Туман в голове рассеивался и теперь он знал, что в его жизни будет все по прежнему, лишь любовь он запрячет пока в самый дальний угол своего Я. Нужно привести себя в порядок, разобраться с настоящим, будущим. Князь позвонил в колокольчик, призвав прислугу. Лакей, чувствуя смелость, от того, что барин сам позвал, робко обратился. — Никита Григорьевич, тут дело такое... Посыльный, дворовый человек графини Ягужинской письмо принес, барышня просила лично в руки. Да не достучались вас с утра. Парнишка торопился, убежал сразу, говорил-де в аптеку ещё надо за лекарствами та бинтами. Беда там какая-то стряслась, что ли. Вы бы глянули на письмо, барин. — Ну давай уже. — Никита тревожно развернул начерканную на клочке бумаги, с кляксами и мокрыми разводами записку: Любезный князь, Никита Григорьевич! Прошу вас о помощи! Саша тяжело ранен. Мне страшно, я не знаю, к кому обратиться. А. Я. — Что!? О Господи, почему же вы сразу... — От собственного ответа хмель окончательно прошел, и он мигом вскочил на ноги. — Заложи карету, быстро! Где Гаврила? Камердинера дома не оказалось, но времени он решил пока не терять, велев прислать пропавшего следом. В один миг князь домчал на Малую Морскую улицу, где находился особняк Ягужинской. Дом, до недавнего времени существовавший без хозяев, выглядел неприютным. У ворот стоял экипаж лекаря. Сам его обладатель выходил из дома, бурча под нос: — Если пациент почти покойник, я тут причем? У Оленева все похолодело внутри, он мигом залетел в дом. В нос ударил запах крови, лекарств и чего-то еще. — Послушай, отведи меня туда, где твоя барышня и... раненый! —попросил Никита пойманного в прихожей перепуганного лакея. — Идёмте, барин. Его здесь совсем не знали, но сейчас любой встречный человек мог принести пользу. Лакей вместе с перепуганной горничной повели гостя по лестнице, попутно наперебой рассказывая, как вчера к вечеру, ни с того ни с сего, явилась Анастасия Павловна, ни жива, ни мертва, а с нею толпа людей случайных с носилками. Александр Федорович, спас-де ее от некоего пожара в чужом доме, где жила барышня, да теперь сам при смерти. Ранило его сильно при обрушении... Лекарь пришлый, раны прочистил да вроде лечил как-то там по своей науке врачебной, а барышня говорит, плохо лечил. Ведь в покойники раненого записал под утро, а может оно так и было? Настасья Павловна не поверила, целовать кинулась, да кричала, не покидай, мол. То ли сам Господь, то ли барышня чудо совершила, а может и лекарь тот чего не допонял... Да только Александр Федорович, хоть и плох весьма, но хоть дышит ещё. А тот медикус, что когда-то их семейство врачевал, занят у вице-канцлера. Ну да им, дворовым, чья-то их хворь иль хандра без разницы, лишь бы суженого нашей барышне спасти бы. И теперь все молятся, дай бог ему выжить, иначе Настасья Павловна расстроится очень... От последней фразы Никита снова вспомнил Гаврилу, выпестовавшего его с младенчества и воспринимающего его беду как свою. Угрызения совести за недавнюю грубость кольнули его. Анастасия сидела тут же в спальне подле Саши, шепча что-то одними губами. Заметив Никиту, она встрепенулась и вдруг кинулась к нему, уже без церемоний. — Никита! Лекарь... Нужен лекарь, толковый! Привели кого-то, но он, верно, только мучить умеет, а не вылечить! Она с отчаянием посмотрела ему прямо в глаза. — Я не знаю, что делать! Мне страшно!! Мимолетное чувство промелькнуло у Оленева — среднее между завистью и восхищением, от того, что есть женщины, способные на искренние чувства. "А ведь тоже когда-то была недосягаемой звездой... Но спустилась. И засияла оттого пуще прежнего. Даже нынче, с безумным от тревоги лицом." Тихо всхлипывая, хозяйка продолжила рассказ: — Лихие люди... дом мой подожгли, а Саша... Саша в пожар кинулся! Меня из окна спустил, вот только сам... не успел! Крыша обвалилась, он упал... на прутья железные. Анастасия закрыла глаза, судорожно перехватила ртом воздух и добела стиснула пальцы. — Две раны глубоких — там заражение, да и крови потерял много... В горячке всё мечется... А от лекарства только хуже. — она горестно вздохнула. — Настя, голубушка! Прости, что не пришел сразу... Оленев склонил голову и сжал её ладони в своих. Он не мог себе признаться, что при взгляде на друга ему тоже страшно... Все то время, пока он пил, жалел себя, искал смысл и рисовал — здесь, в этой комнате, происходила отчаянная борьба уже не за любовь, а просто за жизнь. Но, кажется, его извинений никто не слушал. Девушка уткнулась ему в плечо и расплакалась. — Он почти умер, Никита, понимаешь? Почти умер! Сердце... вдруг замерло... Этот лекаришка сказал... что все кончено. Так и не знаю, что то было... Но, знаешь... я так умоляла, и он ожил... А вдруг все повторится? И я не успею, не справлюсь? Как же я... без него!? — Мы справимся с этим, я обещаю! И Саша не может умереть, когда за его так борются. Погуляем ещё на вашей свадьбе... Ты мне веришь? Анастасия, тяжело всхлипывая, посмотрела на него: — Никита... ты первый дал мне надежду. Спасибо тебе! Ты заслуживаешь истинного счастья, правда!