Love you, W

«Существует ли такая вещь, как «трагический изъян» — зловещая темная трещина, пролегающая через всю жизнь, — вне литературы?» (hamartia) Amor vincit omnia — Любовь побеждает всё (лат).

      Первые недели отъезда Одри к тётушке в Нью-Йорк дались обоим особо трудно. Расставание съедало Финна с такой мощностью, что казалось, они больше никогда и не встретятся. Письма становились заменителем живого общения и насколько могли, создавали иллюзию близости, нужности.       Одри писала о том, какая божественная весна в Нью-Йорке: повсюду распускаются цветами деревья — розовый, красный, жёлтый. Небоскрёбы как-то перестают давить сверху после томного, вечно пасмурного неба, всё больше молодежи в лёгких куртках кружащихся на катке Рокфеллер Центра, а влюблённые парочки заняли почти все лавочки на Пятой авеню. О том, как её двоюродный брат Чарльз таскает её каждый четверг в Музей современного искусства вместо занятий в школе. О том, как восхитительно время, которое проводишь наедине с картиной. О том, что у всех коренных Нью-Йоркцев почти положено иметь загородный дом в Коннектикуте, и как они сплавляются на яхте каждые выходные, а потом устраивают литературные вечера в этом самом доме перед огромным камином. О том, что тётушка Джейн осталась такой же приятной женщиной, какой её помнила трёхлетняя Одри, а Чарльз жутко воспитанный при матери, но отвратительно себя ведёт в её отсутствие — курит в тихую Лаки Страйк и никогда не надевает шарф, отчего Одри приходится раз в две недели пытаться его вылечить. О том, что безумно скучает по Финну и даже сдала на права и купила себе мотоцикл в память о нём — («Конечно попроще, чем Дэвидсон, но говорят, мощный. Боюсь пока пробовать, жду лета») — прошло два лета, приближалась новая осень, но Одри так и не опробовала свой беленький Хонда Турбо, который весил двести шестьдесят киллограм — возможно, к лучшему.       Финн рассказывал о долгожданной, но неудавшейся поездке в Канаду к друзьям — («Ты представляешь, они сняли целый дом на День Святого Патрика! Мой друг Питер — ирландец, и нам приходится терпеть это. Так хочу увидеться побыстрее со всеми»). О том, как радовался потеплению — («Схожу с ума от этого холода. Греть некому. Приезжай скорее, скучаю…»). Рассказывал забавные истории из школы — как Мэтт увидел Хэлен обнимающейся в коридоре с каким-то молодым человеком и полез с кулаками, а это оказалась её сестра — («Ну которая лесбиянка, помнишь? Мы смеялись всей школой неделю! Ну кроме Мэтта и той бедной девушки. У неё теперь сломан нос! Кстати, Хэлен собралась в Нью-Йорк на праздники. Вы встретились? Я передал ей кое-что»). Но Одри, конечно, не встретилась, и маленькая розовая коробка обтянутая белым бантом с пластинками «The Eagles» так и не была доставлена адресату.       Каждый месяц и на все праздники семья Вулфард звала Одри погостить у них, и каждый раз собирала толпу подростков с их семьями — Бристонов, Вайс и даже Даммер, в надежде на то, что письма доставлены в срок и Кингстон почтит их своим присутствием. Очень часто письма приходили позже, но не всегда. Сначала Одри казалось, что у неё совсем нет времени, потом появилась из ниоткуда боязнь болезненных воспоминаний, а после, ей пришлось всё-таки признать, что просто неохота туда возвращаться. Появились новые дела, друзья и увлечения, и одно из этих увлечений — Тимоти Аберфорд — высокий статный юноша, на год старше Одри, с тёмными завитками в волосах цвета меди, синими как океан глазами и выразительными скулами. Всегда носил брюки идеального кроя, светлые рубашки, обязательно с галстуком и длинное пальто с запἄхом цвета хаки, а когда курит, держит сигарету костяшками пальцев, отчего кажется, что он снимался в фильмах, годов, эдак, семидесятых. Обязательно при себе очки в роговой оправе с нулевыми стёклами и всегда с какой-то замысловатой книгой подмышкой — то словарь по латыни, то Данте с его кругами Ада в оригинале, то «Вакханки» Еврипида, «Илиада» Гомера, а то и вовсе «Война и мир». Ездит на «мустанге» и иногда забирает Чарльза и Одри со школы, чтобы посидеть в баре на Лексингтон и пропустить по бокалу дорогого скотча — (Обычно Чарльзу одного бокала бывает мало и он опустошал добрую половину бутылки, после чего Тимоти тащил его в машину, а Одри пыталась прикрыть брата перед тётей Джейн). Но об этом Кингстон уже не писала в своих письмах к Вулфарду. Да и ей казалось своё увлечение мимолётным, смехотворным. Аберфорда интересовала античность, философия, и он изучал греческий и латынь. Одри обожала искусство, но всё, что ей было известно, это последние писки моды, величайшие композиторы и самые известные художники с их картинами — Ван Гог, Рембрандт, Пикассо и т. п.       Со временем, благодаря Чарльзу она углубила свои познания и ещё больше загорелась этим, но до Тимоти, всё-же, не дотягивала, поэтому затею влюбиться в него Одри откинула в долгий ящик, тем более, что родной кудрявый мальчик в Ист Поите теплил её сердце надеждой на совместное будущее. Он даже отказывался от Джуллиарда и планировал поступать зависимо от выбора Одри — («В любом колледже есть музыкальные факультеты, или же секции на худой конец. А вообще, можно просто создать группу и не заморачиваться. Все окей»).       Так почти и случилось. После всех окончательных экзаменов и диплома с четвёрками, уже в конце июля, Одри отправила Финну последнее письмо, в котором писала, что этой осенью поступает в Хэмпден. Это был колледж для непризнанных гениев с тройками в аттестате, малоодарённых (как позже говорил один из профессоров) детей из богатых семей, студентов, кому не важно какое образование они получат, если их жизнь уже предопределена отцами с внушительным трастом. При этом, как и положено Новой Англии и штату Вермонт, всё выглядело чересчур богемно.       Залитые солнцем луга, расплывчатые очертания окутанных дымкой гор, толстый ковёр листвы на ветреной осенней дороге. Праздничные костры и стелющийся в долинах туман, изгибы виолончелей, тёмные окна, снег. Во все окнах горел слабый свет — наводил мысли о пыльных библиотеках, о древних манускриптах, о тишине. Башня с часами на здании Палаты общин: увитые плющом кирпичи и белый шпиль, застывший в зачарованной дымчатой выси. И сами ночи, не умещавшиеся в воображении: чёрные, ветреные, безбрежные, в исступленном хаосе звёзд.       Кингстон даже не спросила, какие у Вулфарда мысли по этому поводу, что он собирается делать и куда поступать. Она как-то легко разделалась с мыслями о возможных будущих встречах и отдалась воле случая — «Будь что будет, и всё тут». Но и Финн не отправил ответного письма, да и не знал, находится ли Одри ещё по Нью-Йоркскому адресу, или уже отъехала в Вермонт. Чарльз тоже поступал в Хэмпден на один факультет с Одри (он и сагитировал её в античную философию — «Будешь расти и углубляться, и тем более, заниматься любимым делом. Всё лучше, чем твои филологи без места работы»). Только он забыл уточнить ещё один важный факт: там же учился и Тимоти, о чём, Одри, в принципе, знала, просто не хотела об этом думать.       За полтора года Кингстон стала угасать к Финну, но боялась себе в этом признаться. Столько времени быть порознь и любить с такой же силой как прежде — почти невозможно, учитывая, что вовсю уже бурлит новая жизнь. Вот и в последний августовский вечер перед отъездом, к ней в комнату вошёл Чарльз с расспросами о её угнетённом состоянии. — Сестрёнка, я же вижу, что ты ещё тоскуешь. Нам нужно развеяться, это последний день в Нью-Йорке! Больше тебе никаких утренних прогулок по авеню со стаканчиком латте, больше никаких Музеев с изобилием картин, никаких вечеринок на крышах небоскрёбов! Давай вставай, пошли! — Я и так не была никогда на вечеринке на крыше небоскрёба. — Так сейчас будешь! Собирайся, скоро за нами Тим заедет. — Ты что, специально? — Одри почти подпрыгнула от внезапно нахлынувшего из ниоткуда гнева. — Слушай, давай на чистоту — я вижу, как ты на него смотришь, и слышу, как он говорит о тебе. Хватит делать вид, что вам всё-равно. — Чарльз лёг на кровать и залез головой под подушку. — А он говорит? — Ну конечно! — он встал и раздвинул руки ввысь, будто бы говорил совсем очевидные вещи. — Нет, всё-таки, я, наверное, не поеду с вами. У меня вещи не собраны, а нам завтра утром уже уезжать. Так что, надеюсь, ты не надерёшься опять до беспамятства, и мне не придётся тебя забирать. — О, а это идея! — Чарли направился к выходу, оставив попытки вытащить сестру из дома. — Люблю тебя! — Ага, и я!

***

      Уже глубокой ночью, когда Одри только упаковала чемоданы и направилась в кровать, предвкушая непродолжительный, но сладкий сон, послышался резкий стук в окно, как если бы в него стучали молотком. Одри подумала, что наконец-то вернулся Чарльз, похоже, в стельку пьян, и подошла к белым шторам — («Ты сегодня вовремя! Что случилось? На вечеринке кончилась выпивка?»). Силуэт за окнами был расплывчат из-за контраста света на улице и в помещении. Всё, что видела Одри — это своё отражение в стеклянных рамах, но стоило ей распахнуть створки, как перед ней предстал Аберфорд с взлохмаченными локонами и бутылкой виски в руках. — Ты чего тут? — шепотом, полного удивления спросила Одри нагнувшись поближе, чтобы избавиться от возможного увеличения громкости её тонкого голоса. — Ты не пришла, а там тухляк. Я подумал, может ты тут опять грустишь по своему бывшему. — Он не бывший, или… Ой, да какая вообще разница?       В этот момент Тим оступился, и послышался треск сломанной черепицы. — Чёрт… Залазь внутрь быстрее, пока весь дом не перебудил.       Аберфорд перебрался с огромным трудом, запутавшись в пальто и зацепившись лямкой подтяжек о ручку оконной створки, но чудом не расплескав открытую бутылку Лоусона. — С каких пор ты пьёшь эту гадость? Тим проигнорировал вопрос: — У меня есть для тебя кое-что, — он достал из плаща маленький пакетик, затем ручное зеркальце и присел в кресло за столом. — Эй, это что? — Одри разглядывала длинные пальцы державшие пакетик с порошковым содержимым. — То, что тебе нужно сейчас. Просто доверься мне, я отвечаю за свои действия. — Где Чарльз? — Он шёл где-то позади, — говорил Аберфорд с невозмутимым видом не отвлекаясь от черчения дорожек плотной визиткой из какого-то автосервиса, слоган которого походил больше на рекламу кредитного бюро: «Ваш автомобиль в наших руках».       Вновь послышались шорохи за окном. На этот раз, это был Чарльз. — О, ребята, вы уже готовы? — на удивление трезвый, но дико весёлый. — Сейчас всё настрою!       Он разделся, поставил какие-то пластинки с расслабляющей музыкой, выключил свет, зажёг свечи и спустился на кухню за приготовлением чая. — А зачем чай? — Одри так и не понимала, что сейчас должно произойти, поэтому отстранилась и старалась не поднимать паники. — Это вам. Чарльз не любит смешивать, да и тебе для первого раза не стоит, а мне лучше с виски. — Что? Что вообще здесь происходит? Вы совсем обезумели? — Держи, сейчас поймёшь, — Тим протянул скрученную стодолларовую купюру Кингстон и указал на самую большую полоску, — Вдыхай носом, вторую зажми.       За долю секунды Одри переосмыслила всё, что жило в её голове восемнадцать лет. Всё неправильное стало не таким ужасным, а всё хорошее растеклось по границам рассудка. Она посмотрела в синие чарующие глаза Тимоти, которые смотрели своими широкими зрачками с детским восторгом, и протянулась за свёртком. Аберфорд переплёл свои пальцы с её и сказал: — Не бойся ты, я же рядом. — Не слишком ли много ответственности?       Тимоти улыбнулся и отпустил руку, позволяя Одри познать сюрреалистичную сторону жизни.       В комнате появился Чарльз с двумя кружками чая, все повторили манипуляции и уселись полулёжа на кровать. Вдруг всё начало кружиться, словно на колесе обозрения включили какой-то рычаг прибавляющий оборотов. Если сосредоточиться, то всё, вроде бы, в состоянии покоя, но стоит покосить взгляд, как всё вокруг начинало танцевать, дребезжать, как при землетрясении. Голова стала тяжелой, а ноги ватными и двигаться не хотелось совсем. Одри немного испугалась и попыталась что-то сказать, но поняла, что говорить-то, вовсе не хочется, да и голос стал ниже на несколько тональностей, и теперь она могла изъясняться только шёпотом. Тимоти почувствовал это каким-то волшебным образом, и одной рукой обнял, а второй взял руку Одри. По телу побежали приливы тепла, настолько приятного, как если бы с морозной улицы зайти домой и окунуться в горячую ванную. От жажды захотелось пить — и опять без слов, Чарльз протянул кружку с чаем. Одри это так взбудоражило, что она начала улыбаться от уха до уха и прошептала — «спасибо». Чарльз улыбнулся и кивнул ей в ответ. Из звуков в комнате была только мелодия со старой пластинки и треск свечей. Они пели какие-то песни чуть шепча, разговаривали на те темы, о которых вот так и не поговоришь. Одри чувствовала себя окрылённой — казалось, некий порыв сейчас поднимет её в воздух, будто сама реальность преображается в нечто прекрасное и опасное и некая неведомая сила пытается сказать что-то важное, чего не может постичь человечество — о безграничной искренней любви ко всему живому, о вдохновении в мелочах, о каждой крупице, частицах всех атомов созданных на планете.