Love you, W

***

       Если мы и говорим о литературе, то всегда к нам на ум приходит что-то возвышенное, до боли культурное, что аж глаза на лоб лезут у троечников, которые уже впали в сон на задней парте. Литература — часть истории, как говорят многие преподаватели, какого бы ни взял. Тогда, как начиная говорить о «трагическом изъяне», полюбившемуся всем современникам, люди начинают выдвигать это в народ как некий романтизм, душевную цепляющую за все жилки драму. Но почему на уроках, даже в таких школах как Провиденс, не учили тому, что этот трагический изъян и есть вся жизнь. Или такая насыщенная только у Кингстон?

***

Утром Одри проснулась от будильника и обнаружила себя в постели под одеялом и в пижаме. Первая мысль, что пришла в голову — она не помнила как уснула и переоделась — «Наверное, Чарльз позаботился». Она перевернулась на бок и увидела Тимоти — длинные чёрные ресницы, припухлые губы, от того, что всю ночь кусал их, в одежде — снял только галстук и отстегнул подтяжки, рубашка измята и разбросаны медные кудри по подушке. Одри почудилось, что теперь она застряла в нём. Непреодолимая тяга к нему усиливалась с каждой минутой и висела тяжестью на сердце. Кидало в дрожь и появлялось чувство некого счастья — хотелось просто всё время быть рядом, без миллиметра воздуха между. Кингстон быстро сообразила, что это могут быть отголоски вчерашнего баловства и скоро всё должно пройти, но так и не проходило. За завтраком все смотрели друг на друга, будто сделали что-то такое, что неподвластно больше никому, или настолько запретное, что стоит кому-то сказать — сразу смерть. Поездка до Хэмпдена оказалась долгой, но нескучной. Чарльз уступил Одри переднее сидение мустанга и всё время о чём-то увлечённо болтал с Тимоти, а тот пытался всю дорогу взять Кингстон за руку. В итоге она сдалась, и последние два часа пути они ехали держась друг за друга. И только увидев крыши кампуса, Одри озарило — она и вправду забыла о Финне. Нет, не то, чтобы прямо совсем, но после взятия в руки скрученной купюры и до сего момента, она вообще не грустила о расставании и возможности больше никогда не увидеть его кофейных глаз и обворожительных тёмных кудрей, которые забавно припрыгивали при ходьбе, ни пухлых персиковых губ, и не почувствовать больше тепла его рук.

***

      Хэмпден представлялся Одри другим. Она не брала в руки брошюры, так как считала их бесполезной макулатурой. Для чего? Она и так точно знала на какой факультет поступает, как о колледже отзываются сверстники и преподаватели, об уровне образования данного учебного заведения, и о высокой квалификации профессоров. Сомнений, что она выбрала подходящий вариант — не было. Тем более, выбор подкрепляло знание, что здесь будет и брат и… Тимоти.       Полюбившаяся привычка Одри — находить отговорки, оправдания и успокаивать себя, за последние полтора года росла в геометрической прогрессии. Теперь она вспоминала о Финне как о светлом прошлом потому, что так и не получила от него ответного письма. Мучения терзали домыслами: — куда он поступил, чем займётся, нашел ли девушку, и как в дальнейшем повернётся его жизнь. Одри волновалась, переживала и порой так сильно грустила, что закапывалась в себе и ни с кем не разговаривала. Надежда реабилитироваться взвалилась на плечи Тимоти и Чарльза, которые были уверены — смена обстановки, новое окружение — то, что доктор прописал.       И правда, новые эмоции — лучшее лекарство. Остаётся надеяться, что Финна тоже, кто-нибудь, вылечит

***

      Общежития были не похожи на те, к которым привык среднестатистический американский подросток. Это были белые, обшитые вагонкой дома с зелеными ставнями, стоявшие в окружении ясеней и кленов. Комната была светлая, с большими, выходящими на север окнами, со скошенным, как в мансарде, потолком и потертыми дубовыми полами, она напоминала строгую монашескую келью. Весь день Одри решила убить в одиночестве, подумать о том, что произошло, происходит, и ждёт в будущем. Чарльз безуспешно стучался в закрытые двери около получаса, в итоге, оставив записку в двери: «Дорогая, по возвращению, загляни в мою комнату — 206, на втором этаже. Хочу поболтать с тобой и пропустить пару стаканчиков возле Палаты Общин. Тимоти познакомил меня с чудесными ребятами.» Но Кингстон оставила листок незамеченным и поставила себе задачу — разобрать полностью все сумки, украсить комнату и приготовиться к первому дню учёбы.       Настал вечер, сил на весь багаж не хватило (остались пара сумок с платьями и украшениями, которые было решено оставить на потом за ненадобностью), Одри сидела на кровати, смотрела на серые стены, медленно покрывавшиеся золотом заката, а затем погружавшиеся в черноту, и где-то на уровне подсознания всё кричало и выло о том, что всё это неправильно. Должно быть всё не так, и она должна быть не здесь и не с теми людьми. Но кто знает? Может всё и правильно.        «Так как же всё-таки избавляться от этого грозящего потерей рассудка эго, как полностью избавиться от него? Любовь? Но, как, по свидетельству старого Кефала, однажды сказал Софокл, лишь немногие осознают что любовь — властитель жестокий и страшный.» (Платон. Государство, 1 329)       В раздумьях мучительных и болезненных, Одри разрывалась от медных кудрей Тимоти, до смоляных — Финна. Она скучала и терзала себя, как неверная, бросившая, сдавшаяся. Почти дойдя до точки, откуда начиналась беспросветная ненависть к себе, здравый смысл решил всё-таки взыграть и Одри выбежала из комнаты на свидание с Чарльзом. Брат поддержит, поймёт и успокоит.        Не тут-то было, когда ожидая тяжкого разговора она бежала к Палате Общин, и заметила Чарльза только за спиной юноши в светлом пальто и глотающего пиво из бутылки. — Тим? Что ты здесь делаешь? — А, сестрёнка… — перебил её Чарльз, — Надоело тосковать по своему милому гитаристу? — Помолчал бы ты, я с величайшей радостью ушла бы от этого, но сердце не слушается. Ты мне нужен. Меня не покидает предчувствие беды, но тревоги нет. Это будто навождение, что-то чисто женское, интуиция вроде бы, не знаю. Я совсем погибаю, — с наворачивающимися слезами говорила Кингстон. Её голос дрожал, как будто внутри неё сию же минуту произойдёт землетрясение. — Боже, дорогая, отойдём, — взяв за руку Одри, Чарльз отходил всё дальше от Тимоти и ещё троих ребят, которые в полном недоумении смотрели на Одри как на припадочную.

***

       На улице вечерело. Сумерки спускались на город. Легкая дымка покрывала крыши кампуса — обыденное явление для штата Вермонт. Они уселись прямо на траву и просто обнялись. В этот момент Одри просто выпустила наружу свою, так долго сидевшую внутри истерику. — Я люблю его, понимаешь? Не могу забыть ничего! Это как проклятье! Я теперь прокажённая будто!        Чарльз молчал и только крепко держал сестру за руку. Как только Кингстон успокоилась и была полностью измождена, он повёл её в комнату. — Тебе нужно поспать. Завтра первый учебный день. Нас ждут великие дела! Я с тобой, сестренка. Не позволяй плохим эмоциям овладевать тобой. Я знаю, что ты будешь счастлива, и ты это знаешь. Всему своё время. Достаточно боли на твою долю. Думаю, тебе приготовлено нечто грандиозное и светлое, и я тебе в этом помогу.        Под звучание низкого хриплого голоса брата Одри просто отключалась, представляя себе все хорошие моменты, в которых когда-то был задействован Вулфард, как на кинопленке, которую заело. По кругу, все его томные взгляды, все неосторожные касания пальцев до её лопаток, рёв мотора мотоциклетного двигателя, путаные ветром волосы на его плечах, записки из шкафчика; и одно было новым — коридор, светлый, огромный, с расставленными по периметру колоннами и свечными светильниками, и он, Финн — курит в окно перед аудиторией.        С каких пор он курит? — всплывало тяжёлым облаком в голове. Но ответ так и не пришёл, как Одри провалилась в глубокий сон, забыв напрочь приятную картину и тоску, разбивающую сердце.