Обряд

В небо пускала стрелы белы, Ни серебра, ни силы за душой. Бога просила, песни пела. Ласковой, милой-милой, Но чужой Дочь ничья под горькой и злой луной Выросла и стала ничьей женой — Радостной, безудержной и хмельной. Вот мой дом — в седле за твоей спиной. На пир или на бой — Я обещаю, что буду шелковой. Возьми меня просто с собой, Куда бы ни шел ты. Это будет долгая ночь. Изуку никак не мог уснуть, лёжа в постели. Морщинка ложилась меж нахмуренных бровей, а руки тянулись к подбородку. Думал о том, как мягко и плавно он перестал видеть потоки жизни в телах людей, когда действие зачарованного зёрнышка закончилось. Потеря только появившегося умения была досадной. Конечно, он понимал, что такая способность не может остаться с ним навсегда, но что исчезнет так быстро… Магия в чистом виде — такое не могло не понравиться. Здесь, в драконьей деревне, он казался себе слишком обычным. Стоило задуматься об этом, как мысли сами уносили его к волшебству, драконам и чудесам. А все чудеса — вот они, рядом. Это простые будни в жизни варваров, обычные дни, никаких причуд. Они не смотрят изумленно на покрытые алыми потоками тела, они не удивляются летающим чудовищам из сказок и не восхищаются магией. И Мидория сам не понимал, как умудрился спокойно влиться в это течение варварской жизни. Влиться маленьким ручейком в бушующую реку. Бушующее. Если одним словом можно охарактеризовать человека, то Кацуки подходит именно это. Хотя, ему подходило удивительное множество слов. Этот человек стал для него неразгаданной загадкой, вроде очень простой, но абсолютно не решаемой. Вот его лицо: искаженный злобой рот хрипит проклятия во все стороны, брызжет слюной, хмурые брови и алые глаза, сурово глядит исподлобья и мечет искры. Ещё немного — и все загорится. А если не загорится от искр, то Кацуки сам сожжёт. Но когда Мицуки находилась без сознания, альфа был сам не свой. Напряжённый и, возможно, напуганный. Воспоминания о жутких четырёх днях, наполненных волнением, страхом и усталостью, накатывали волной, стоило Мидории задуматься, отвлечься от дел. Будто пережить ужас за Мицуки было не достаточно. Он даже анализировать толком не успевал. Все, на что хватало сознания — помогать Немури и думать, как спасти госпожу Бакугоу. Всё. Остальное — пустота, ни единой мысли, марево перед глазами и звон в ушах. На автомате юноша подходил к еде, на автомате проверял животных и делал бытовую работу. Но Кацуки опережал: скудный обед был на столе, скот накормлен, а дома чисто и тепло. В оставшиеся часы Изуку умолял бога о жизни Мицуки, пока ноги не становились ватными, пока совсем не замерзли на холодном деревянном полу, пока совсем не сморил сон. Снова и снова омега прокручивал тот ночной разговор с Кацуки. Среди всех воспоминаний это стало самым волнительным, самым тревожным. Когда сухим надтреснутым голосом он спросил о боге, а Мидория почти бессознательно произносил давно понятые истины. Горе объединило их. Горе и страх за жизнь близкого человека. Мидория понимал, как варвар боится за свою мать. Стоило представить Инко на месте Мицуки, и становилось так страшно, что слезы сами невольно выступали на глазах, склеивая ресницы. «Я сам помолюсь твоему Богу» — гремело в ушах, вместе с ударами в груди. Слишком громко эти слова бились в голове, слишком откровенно это звучало. Будто Кацуки стоял перед ним голый, открытый для всего. Будто показывал свои страхи, будто… доверял? Но Кацуки в своей бесконечной свирепости никогда не показывал ни страха, ни беспокойства. И даже тогда, в тяжёлый период болезни, сложно было догадаться, насколько же он действительно может тревожиться. Такой же хмурый, такой же грубый, готовый выплюнуть злобное слово. Только спина напряжённо выпрямлена, только руки едва заметно дрожат. Краем глаза омега видел, как напряжённо сведены брови к переносице, как поджаты тонкие губы, как молодой варвар закрывает глаза и выдыхает, как медленно опускается на колени. Горе объединяет. Настолько, что даже неверующий язычник молится чужому богу. Тело Мидории покрылось мурашками, когда эхом снова прозвучали откровенные, доверительные, обнажающие слова. Слишком открыто, чтобы быть правдой. Слишком интимно. «Я сам помолюсь твоему Богу». Сердце бешено колотилось, не давая шанса уснуть. Мидория поднялся с постели, от чего койка издала недовольный противный скрип. В комнате удивительно холодно. Тихо шагая по небольшой комнатке, он поджег лучину, стоящую на столике рядом с книгой и бумагой. Желтый слабый огонёк осветил скромное убранство, и Изуку уселся за стол. Раз не хочется спать, нужно заняться делом. Перо опущено в уже подготовленные чернила, слова медленно, со скрипом, появляются на бумаге. Глаза приходится напрягать: слишком слабый свет для такой тёмной ночи. Ни звёздочки, ни света луны. В темноте улицы бьется в окно ветер. Мидория просто изливал на бумагу свои переживания за все время пребывания в варварской обители, не сдерживаясь в эмоциях и словах. На желтых от слабого огонька листах появлялись все новые и новые события и мысли. Окинув работу уставшим взглядом, он недовольно поморщился. Слишком много повторений и грязи в тексте его расстраивали, но он убрал исписанные листы, предварительно подписав: «Про осень и зиму. Год, когда меня забрали». Глаза болели от скудного освещения, но руки уже схватили заготовки словаря. Кончик пера искупался в чернильнице и тут же снова заскрипел по бумаге, записывая слова на варварском и родном языке в двух столбцах. — И чего тебе не спится, блять? Изуку резко дернулся от спокойного усталого голоса. На листе появилась большая клякса. Кацуки стоял в проходе, недовольно сложив руки на груди. Отсутствие здорового сна, нервы и напряжение явно сказались на его лице: темные тени под красными глазами проступили слишком сильно, рот раздраженно искривлён, щеки впали, а и без того острые скулы могли порезать. Наверное, кожа Бакугоу крепче железа. Мидория пожал плечами и в этот момент осознал, что спина затекла и замёрзла. Клякса растеклась слишком сильно. Видимо, этот лист больше не пригоден. Обнаженная мускулистая грудь опустилась в тяжелом выдохе. — Я тебе не кормилица-нянька, чтобы отправлять тебя спать, — длинные натруженные пальцы потёрли переносицу. Мидория отвернул голову, пряча слабую улыбку. Он, конечно, никогда не думал о Кацуки как о няньке, но вот уже которую ночь всадник опровергал эти слова действиями. — Иди в залу, — послышалось усталое шипение Бакугоу. Он увидел непонимающий взгляд и добавил, опережая вопрос: — Сегодня очень холодная ночь. Мать тоже будет спать там. Омега протиснулся мимо, смущенно опустив голову. Зеленые волосы щекотнули острый подбородок варвара, а плечо задело горячую кожу торса. Они одновременно дернулись: один — от запаха, ударившего в ноздри, и желания задержать это неловкое прикосновение, второй — от неловкости и ощущения жара, исходящего от кожи. Замерзшее тело жаждало прижаться к источнику тепла, и Изуку едва сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лицу. Он неловко отскочил и быстро прошёл в общую комнату. Сердце снова бешено колотилось, дыхание сбилось и Мидория с силой зажмурился. Кацуки простоял несколько мгновений в проходе, пытаясь выбросить из головы холодное плечо. Это было сложно: тяжелое дыхание придурка-обладателя-этого-самого-плеча навязчиво напоминало. Он подошёл к столику, чтобы задуть лучину, когда увидел записи Мидории. Листы беспорядочно валялись, полностью покрывая столешницу. Пальцы коснулись уголка исписанной бумаги, не задевая чернил. Не хотелось снова все смазать. Признавать усердие омеги было не легко, но количество проделанной письменной работы впечатляло. Пытаясь прочесть пару слов, Кацуки шевелил губами и шептал знакомые буквы. — Нихуя не понятно! — раздосадованно прошипел он, убирая лист с кляксой. За окнами жутко завывал ветер, поднимая снег. Огонь в камине уютно потрескивал, пытаясь согреть комнату. Они сложили все одеяла и шкуры, достали из сундука большую перину и уложили все это на пол, ближе к камину. Постель получилась высокая и тёплая. Омега и Мицуки надели на спальные рубахи по тёплой кофте и влезли в вязанные носки, в которых обычно ходили днём. Кацуки же накинул легкую домашнюю рубаху. Мол, посмотрите, я тоже мёрзну. И это было показательно, для Мидории, уже стучавшего зубами. Он присел на край их общего ложа, ближе к огню, но все равно казалось, что холод пробирает до самых костей. — Тут хоть теплее, — тихо прошептала Мицуки, содрогаясь от холода. Она вышла из своей спальни и, встрепенувшись, прошла в залу. Ее руки растирали предплечья. Молниеносно засунув ноги под одеяла, она пожелала спокойной ночи посиневшими от холода губами и легла на подушки. Кацуки улёгся посередине. И когда рядом смущено легла худая омежья тушка, трясясь от холода, он закрыл глаза и с силой сжал челюсти. — Извини, — услышал он тихий смущенный шёпот, — просто очень холодно. Замёрзшее тело слабо жалось к его плечу спиной, а пятки касались голеней. Кацуки ничего не говорил, просто лежал, хмуро глядя в потолок. Он пытался ровно дышать и не стереть зубы. Мидория — тот ещё пидор, но в этой ситуации его сложно обвинить. Это не первая холодная ночь в жизни Кацуки, и не последняя. Но первая — с лежащим под боком омегой, от которого слишком хорошо и желанно пахнет. Который касается его прям сейчас. В горле запершило, а под рёбрами стало слишком горячо. — Блять, — прошипел Бакугоу, стоило Изуку нервно заёрзать, дёргаясь, и поправить одеяло. Тело будто только этого и ждало, предавая разум всадника. — Сука. Не шевелись. Голос источал столько гнева, что Мидория быстро нервно закивал лежащей на подушках головой. Омега вырубился через несколько минут, усталый и разморенный теплом. Сонному Мидории было плевать на просьбу-приказ альфы и он дергался, елозил и шевелился. Медленно, будто проверяя выдержку Кацуки. Будто смотря, на сколько хватит его самообладания. Самообладания Бакугоу хватало только на то, чтобы сжимать кулаки до белеющих костяшек и смотреть в потолок. Самообладание Кацуки — самый короткий анекдот. Он старался не думать, но получалось скверно. Омега перевернулся, потираясь задницей о ногу варвара и тем самым вызывая слишком бурную реакцию. Живот будто скрутило, обдало жаром. Член упирался в ткань шаровар. Просто руку протянуть и… Сука. Лежащая с другой стороны мать вообще не была сдерживающим фактором. Кацуки сжимал и разжимал руки, оставляя на ладонях следы ногтей. Если бы варвар набросился сейчас на пидора-Мидорию, она бы, проснувшись, радостно поддержала сыночка. Он так четко услышал: «Ну наконец-то!» голосом матери, что немного успокоился. Ровно до того момента, пока не опустил взгляд на макушку лежащего рядом придурка. Зеленые кудри, тени под ресницами, красивое расслабленное лицо. Мидория — пидор. Но Кацуки-то — нет! Мидория-пидор не имеет выбора. Но у Кацуки выбор есть! Был… Всадник устало вздохнул в потолок и сглотнул горячий ком, хотя во рту все пересохло. Сердце билось так часто и громко, что все должны были проснуться от этого грохота. Если омега ещё хоть немного шевельнётся, закинет свою худую ровную ногу или потрется мягкой задницей, то Кацуки точно сорвётся. Тот словно услышал угрозу и только мерно дышал, расслабленный в тепле одеял и тела варвара. Это успокаивало и бесило одновременно. Хотелось то ли ткнуть придурка в бок, чтобы тот пошевелился, то ли радоваться его спокойствию. Почему все так сложно? Кацуки не Мидория. К счастью. У Кацуки есть выбор. Хоть ему и хотелось прямо сейчас облизать, впитать, проникнуть, сожрать этого спящего беззащитного слабака. Омега приоткрыл рот и засопел. Блять. Это будет долгая ночь. *** Изо рта валил пар, будто дым из трубы. Мидория растёр замёрзшие покрасневшие руки, налив воду в корыта. Быстро и совсем неаккуратно он убрался в загоне и выбежал на улицу. Ноги в шароварах дрожали от холода. Сухая от мороза кожа на коленках то и дело терлась о грубую ткань при быстром шаге. Второпях он едва не поскользнулся на затоптанном снегу, но удержал равновесие, неловко расставив руки в стороны. Только упасть не хватало! Ледяные пальцы коснулись почти сошедшего синяка на подбородке. Отряхнув на пороге снег с ботинок, Изуку вошёл в тёплый дом и крупно задрожал. Тепло стен приносило радостное спокойствие: из кухни доносился запах готовящегося завтрака, стук ножа о доску и бурление кипящей воды. С досадой стягивая тёплую меховую дубленку негнущимися руками, он прошёл вглубь дома, в самое его сердце. Мицуки подняла глаза и опустила нож на доску рядом с нарезанными продуктами. — Скоро будет готово, — довольно сказала она, помешивая варево. Ложка звонко стучала о толстый бортик кастрюли. — Кацуки ещё спит, — женщина опередила вопрос омеги. Зеленые глаза устремились в сторону зала. Засыпать и просыпаться в одной постели с Кацуки оказалось очень смущающим. И хоть он довольно быстро засыпал в тёплом мареве и покое запаха альфы, открывать глаза и видеть драконьего наездника спящим рядом с собой было… слишком по-домашнему правильно. Будто они действительно близки. Хотя, перед тем как уснуть, он слышал только тихое рычание варвара. А ведь Мидория послушно выполняет грозный указ и ведёт себя вежливо и правильно, как со всеми. Ничего пидорского! Мицуки снова постучала ложкой по краю кастрюли, стряхивая прилипшую еду. Громкий звук отвлёк от размышлений и омега прошёл вглубь кухни, ополоснул руки и налил лекарство в чашку. — Вы ещё не пили его, — женщина взяла отвар из протянутой руки и выпила, поморщившись. — Какой же дрянью ты меня поишь, — шутливо кривясь прошипела она. Изуку потупил глаза и смущенно улыбнулся. Пока завтрак готовился, Мидория сделал заготовки для лекарства. Руки выполняли знакомые и уже привычные действия: пять цветков болиголова, с десяток перетертых ягод боярышника, жменя семян укропа, немного сухих побегов омелы и пара цветков барвинка. Перетереть и измельчить, настоять и замочить в тёплой воде. Главное, не перепутать и не насыпать с лихвой барвинка. Сосредоточенно перемалывая растения одно за одним, Изуку вдыхал их терпкий сухой запах и улыбался. Если добавить к этому аромату немного кострового дыма, то будет напоминать Кацуки. Очень отдаленно. Хоть немного. Перед тем, как заварить лекарство, он отдавал приготовленную смесь знахарке на проверку. Как правило, она наведывалась к обеду, наблюдая состояние Мицуки. Полночь опускала нос в чашу и лёгкими движениями ладони направляла запах к себе, после чего пробовала получившееся на кончике пальца. Она объясняла, почему и что было сделано неправильно и какие после этого будут последствия. Мидория мог переусердствовать и слишком мелко перетереть травы, а бывало, что добавлял чересчур много какого-нибудь ингредиента. В последний визит Немури оставила ему ещё мешочек трав и дала задание — изготовить мазь для заживления ран. — Ну наконец-то, — Мицуки улыбнулась готовой еде и разложила ее по тарелкам. — Ешь побольше, а то вон какой тощий, — она толкнула Изуку локтем под рёбра и села за стол. — Приступим, — он уставился на еду голодным взглядом и хлопнул в ладоши. *** — И что потом? — Немури внимательно слушала Мидорию, тыча пальчиком в темно-зеленую жижу. — Добавил немного алкоголя, с ноготок, — Изуку тихо бормотал, припоминая состав лекарственной кашицы. Лекарка забрала мазь ещё минут десять назад и совсем измучила его вопросами. Лекарство имело замечательное свойство: оно хранилось и не портилось дольше обычного. — Алкоголь, значит… и какой же? — Полночь косилась на парня, пока тот сбивчиво и смущенно бормотал. Омега вытащил бутыль с хвойным пойлом, и Мицуки вздрогнула: — Мою настоечку! — с жалостью простонала она. — Довольно крепкое, — послышалось задумчивое бормотание знахарки. — Я сделал что-то не так? Извините, пожалуйста, я не хотел, не знаю, что на меня… — Как додумался? — Немури резко подняла голову, внимательно глядя на мальчишку. — Прочитал в одной из книг. Но подходящего по крепости алкоголя я здесь не видел. Его у вас не готовят, — он замялся, но продолжил под выжидательным взглядом знахарки, — а потом вспомнил про настойку госпожи Бакугоу. Вот и подумал, а что если… извините, — парень умолк, опустив голову. Неловкость давила на плечи, и он сцепил руки в замок. Полночь постучала ноготками по столешнице и задумчиво произнесла: — Ты молодец, — на плечо Изуку легла тяжёлая женская рука и омега поднял голову. Варварка улыбалась, смотря в изумлённые глаза: — Отличная работа. Губы паренька дрогнули и растянулись в счастливой улыбке. — Будешь записывать рецепты и готовить мази, — строгим, приказным тоном выдала Немури, и ему не оставалось ничего, кроме как согласно кивнуть, — целителя из тебя не сделать, а вот помощника для меня… — она мечтательно закрыла глаза. Кацуки медленно вошёл в кухню и, обойдя всех присутствующих, уселся за стол. Он весь был в синяках и ссадинах — явно дрался с Киришимой. — Пожрать дайте, — прохрипел всадник. Омега встрепенулся и налил густого теплого супа в глубокую деревянную миску, ударившись перед этим о край стола. Кацуки недовольно цыкнул, но этот задохлик даже не глянул в его сторону, лишь ниже опустил голову. — Опять обучаешь? — спрашивал Кацуки. Жевал он быстро, рот был набит едой, но говорить это не мешало. Внимательным взглядом он изучал беседующих на кухне домочадцев и гостью, раздающую инструкции омеге. — Делаю из твоего мальчика настоящего мужчину, — тихим заговорщицким голосом сказала Немури и тут же с любопытством уставилась на альфу. Ложка громко упала в тарелку, Кацуки злобно зыркнул на неё, а потом на придурка. Тот недоумевающе поднял осторожный взгляд и тут же снова уставился в пол. — Чего, блять? — голос альфы был хриплый, будто ему дыхания не хватает, будто что-то застряло в горле и хочется прокашляться. Полночь звонко рассмеялась. — Шучу я, — она хлопнула варвара по плечу, и он подался вперёд от сильного удара, — учу его мази делать да отвары варить. Чтобы подтягивать здоровье нашим деревенским, да мне в помощь, — с наслаждением объяснила женщина, улыбаясь. — Охуенные у тебя шутки, — морщась от удара, проговорил всадник, — пиздец. Тебе, если ещё раз так пошутишь, — добавил он. Женщина сделала извиняющийся поклон, но улыбку не сдерживала. Кацуки размял болящую от удара лопатку и снова принялся есть, гораздо злее и раздраженнее. — Изуку, — позвала мальчишку Немури, — обработаешь своей мазью этого воина? — она уверенно смотрела на растерянного мальчишку и, ехидно улыбнувшись всаднику, направилась к выходу. Мать вышла провожать знахарку, когда Изуку поставил чашу с мазью на стол и запустил в неё руку. Кацуки внимательно косился, как омега покрывал собственноручно приготовленной зеленой густой жижей раны и синяки. Он сидел на скамье кухни, а придурок, стоял на коленях и, то и дело приподнимаясь, обрабатывал пустяковые болячки. Маленькие тонкие пальцы холодили кожу слабыми касаниями. Будто боясь дотронуться. Будто боясь обжечься. Слабак молчал и даже не поднимал головы, не смотрел своими ублюдочными глазами и не кривил губы в легкой улыбке. Можно было бы ухмыльнуться, но хотелось с силой тряхнуть придурка и спросить, какого хуя. Эй, какого хуя ты не смотришь? Почему-то это казалось важным. Хотелось, чтобы омега смотрел и даже не думал отвернуться. Кацуки зашипел и поморщился, когда тонкая тряпка прошлась по ссадине на плече. Было совершенно терпимо — ссадину едва щипало. Мидория с тихим ойканьем поднял испуганные глаза. Ага, работает! — Аккуратнее можно? Больно же, — насупился варвар. Он косился на омегу, пока тот бормотал извинения и виновато отводил взгляд. Он снова принялся обмазывать мазью царапины, на этот раз гораздо медленнее. Будто облизывая руками. Кацуки сглотнул ком в горле и постарался отвернуться от пальцев. — Эй, — низкий хриплый голос Кацуки заставил Мидорию поднять голову. Бакугоу мысленно послал сам себя на хуй. И сопляка тоже. Непонимающее молчание заполняло комнату. Казалось, что в нем задохнуться можно. — Почему ты не ходишь в лес? — спросил Кацуки, после чего послал себя на хуй ещё раз. Видимо, задавать тупорылые вопросы — это болезнь, которая проникает в голову вместе с носителем-дебилом. Мидория же этому вопросу вообще не удивился и, спокойно хлопая глазищами, ответил: — А разве можно? Кацуки усмехнулся. — А разве нельзя? — передразнил он с издевкой в голосе. Мидория скопировал усмешку, но у него получилось слишком по-доброму. — А вдруг я сбегу? Не боишься? Кацуки опешил. Он уж точно ничего не боится, что за тупорылый вопрос. И не переживает, что слабак может куда-то деться. Тупость какая. Варвар закатил глаза и усмехнулся, слишком самоуверенно, чтобы выглядело искренне. — Ну попробуй. Его взгляд изменился на спокойный и сосредоточенный и уже без кривляний и злобы он добавил: — Я тебя найду где угодно. Кацуки уже через секунду пожалел о сказанном. Это что вообще было, что за слова, что за интонация. Это разве он? Омега смотрел, широко распахнув глаза, выворачивая этим взглядом всю душу. И свою, и Кацуки. Смотрел, слегка приоткрыв губы, не удивлённо, не ошарашено. И все на секунду затихло и исчезло. Застыло. Замерло. Был только Мидория, глядящий снизу вверх своими понимающими глазами. Кацуки немного, совсем чуть-чуть опустил голову, приближаясь к омеге, ныряя в зеленые глаза как в омут. Послышались шаги Мицуки, идущей в кухню, и их моментально отшвырнуло друг от друга, смущенных и покрасневших. Мидория вскочил и заметался по кухне, ища себе место. Кацуки резко отвернулся к столу, опуская башку и морщась. — Немури сказала, что тебе скоро отправляться на рыбалку, — мать не замечала растерянности Изуку, так и замершего неловко в паре шагов от всадника. — Все-то она знает, — недовольно пробурчал альфа, чего Мицуки явно не расслышала. — И я поживу у нее, пока вы будете ловить рыбку, — довольно вещала женщина, поправляя колючие волосы, упавшие на глаза, — чтобы ты не волновался, — обратилась она к сыну. От растерянности Кацуки оставалось только сдавленно покашлять и схватиться за чашку с мазью, которая ему и нужна-то не была. — Значит, в конце недели выходим, — он злобно покосился на омегу.  — Вместе? — смущенный, но радостный от этих новостей Мидория улыбнулся. Оба Бакугоу кивнули. — А как же вы? А как же скот? — вспомнил омега. — За мной приглядит Полночь, как я и говорила. А за скот приплачу соседскому ребёнку, — варварка ободряющее коснулась плеча мальчишки, — не волнуйся. Мицуки взяла чашу с лекарством и вдруг воскликнула: — Ой, Изуку, ты пропустил царапины, вон, — она указала на ссадину, краснеющую на боку сына. — Я сам! — рявкнул Кацуки, шумно выдыхая через нос и запуская в миску пальцы.

***

Кацуки разбудил Изуку невероятно рано. — Жопу поднимай, — шипел он. Глаза слипались, а ноги едва передвигались, когда омега тихо шлепал по холодному полу. Он ополоснул лицо и сонно взглянул на Кацуки. Недовольное цыкание и быстрые нервные шаги заставили взбодриться. Мидория, конечно, слышал, что рыбалка скоро, но не думал, что настолько скоро. И он видел, как Бакугоу собирает походный мешок, но это он наблюдал перед каждым его исчезновением из дома. Он хлопнул себя по щекам и медленно вполз в одежду. Голова соображала туго, а тело было будто набито соломой, как пугало на огороде. Шляпы не хватает и палки, чтобы держать позвоночник. Он укутал шею в шарф, а на голову повязал синий платок с орнаментом. Повязал так, как носили в драконьей деревне, несколько оборотов вокруг головы, закрывая уши, но не покрывая макушку. Кацуки задержал на нем взгляд на мгновение дольше и слабо ухмыльнулся. — Неплохо. Почти как местный, — тихо сказал варвар. — Говори громче, пожалуйста, через платок не слышно ничего, — громким шёпотом отозвался омега. — Собирайся быстрее, блять! На удивление Мидории, на плечах у них было по небольшому, но увесистому мешку с едой и запасной одеждой. Только в мешок омеги добавилась бумага, бутылёк с чернилами и мешочки с перетертыми травами. — На всякий случай, — сказал он в ответ на непонимающий взгляд альфы. Никаких тебе тяжелых сетей или удочек! Омега задавался вопросами, как же они будут ловить столько рыбы? Где это все? Его недоумение и задумчивость бесили Кацуки больше, чем что-либо в это раннее, ещё темное утро. Мицуки ещё спала, когда Кацуки зашёл в ее комнату и тихо предупредил об уходе. Женщина сонно оторвала голову, кивнула и снова припала к подушке. Он взволнованно посмотрел на мать и вышел из спальни, тихо прикрывая дверь. Платок не только греет уши, но и прекрасно смягчает подзатыльники. К такому выводу пришёл Мидория, стоило им выйти из дома. За утро по голове шлепнули не меньше четырёх раз, и, возможно, только благодаря этому он справился со сборами так быстро. На поясе Кацуки, идущего впереди, висел изогнутый клинок, а на спине лук и колчан со стрелами. Правда, стрел в них было совсем мало, четыре, и все с белоснежным оперением. Юноши медленно выходили из спящей деревни, слишком тихой, непривычно неживой, а Мидория так и пялился на широкую спину перед собой и колчан со стрелами. На резные белые стрелы с орнаментом и неизвестными буквами и рунами. Стоило им войти в лес, как омега будто очнулся. От сонливости, что не покидала его, и от навязчивых стрел. Зимний лес, белый и голый, вызывал ласковую улыбку. Это место было совсем незнакомым, и ему хотелось изучить его, постоять, принюхаться. Он увидел следы и сходу понял, на кого здесь можно устраивать охоту. Кацуки повернул голову и, прищурившись, увидел, как счастливо улыбается Мидория. Сияет, будто солнце отражается от снега. В лесу омега выглядел естественно, будто всегда здесь был. Кацуки давно это заметил. Придурок умудрялся приживаться в любом месте, где бы ни оказался. Сливаться с ним, прирастать за мгновение. Домик знахарки? Да все жители за пару дней привыкли, что он там. Будто всегда валялся на ее койке с кровоточащим боком. Дом семьи Бакугоу? Мицуки прикипела к нему в первые же минуты его пребывания, и даже самому Кацуки казалось, что он был частью родных стен. И это пугало. Это было странно и неправильно. Мидория становился незаметным и заметным одновременно. Особенно для тех людей, чей взгляд цепляется за новый предмет в доме, за лежащую не на своём месте вещь. За придурка взгляд не цепляется. Это пугало. Что за странный талант, Кацуки сказать не мог и старался не думать. Но тут, в лесу, без стен, это тоже работало. Он повернулся, махнув краем алого плаща. Звякнули ряды костяшек-бус на шее. — Эх, вот не подумал колышки взять, — сетовал омега. — Будут тебе колышки, — прошипел Кацуки в ответ. — И веревки? — И веревки. Шевелись только. Они спускались и поднимались, с крутой горы и снова наверх, обходили каменные обвалы и обрывы. Вдвоём они проходили через лес и скалы, по снегу и сыпучим камням. — Неужели мы пешком идём на море? — устало спросил мальчишка. Мидория умолял бога, чтобы Кацуки вспыхнул и крикнул нет. Но Кацуки смерил своим любимым злобным взглядом и ускорил шаг. Солнце было уже высоко и тепло грело усталое тело омеги. Когда альфа остановился для привала, Мидория немедля сел и стянул обувь. Ноги ныли от долгой ходьбы. За все время в драконьем селении он не выбирался на такие длинные прогулки. Слабый ветерок обдувал их лица, и омега расслабленно выдохнул. Он огляделся: небольшая полянка посреди соснового леса и кострище. Темная земля покрыта сухими иголками, а снега почти нет, только лежит немного на ветках и под самими деревьями. Кацуки кинул свой мешок в руки омеге. — Мы задержались, — он глянул на небо и нахмурился. Морщинка привычно легла между бровями. — Извини, — пробормотал Изуку, чувствуя себя виноватым. Он копошился в сумках, доставая еду и воду. Кацуки снял лук и вытащил две стрелы. Аккуратные, красивые, они сверкали в руках варвара. Он направил лук в небо, натянул тетиву, закрыл глаза и что-то сказал одними губами. И выпустил, одну за одной. Стрелы заблестели на солнце, сверкнули — и исчезли. Мидория удивлённо глядел на Кацуки, опускающего лук. Тот спокойно закрепил его за спиной и сел на бревнышко возле кострища. Кого он пытался подстрелить? Что за странная охота? Стрел было жалко. Слишком красивые, наверное, безумно дорогие. Ещё и так бездумно потратить! Они молча пообедали сыром и вчерашними лепешками. Мидория с досадой глядел на колчан, в котором виднелось всего два белых оперения. Кацуки же медленно подошёл к ближайшему дереву, сел на землю и облокотился на ствол. Он закрыл глаза и, казалось, уснул. Омега вытащил листы и погрузился в писанину. Рецепты знахарки, словарь, дневник. Дел было очень много. Отвлекшись от записей, Изуку глянул на спокойное лицо всадника и тяжело выдохнул, совершенно не понимая, что происходит. Они тащились в ужасную даль, по сложной тропе, дошли до совершенно непримечательной поляны и выпустили две стрелы, а теперь очень долго отдыхают. Кацуки выглядел неестественно расслабленным. Красивое спокойное лицо будто стало чужим, без яростного хмурого взгляда. Омега улыбнулся своим мыслям и снова глянул на Кацуки, впитывая его образ, рассматривая и изучая, словно никогда не видел его раньше. Мидория подсел чуть ближе и, глядя на альфу, зашебуршал бумагами и пером, вырисовывая острые черты. Солнце опускалось, готовясь к вечеру. На поляне становилось холоднее, а костерок, разожжённый омегой, уже почти догорел. — Прошло много времени, может, мы пойдём? — до Кацуки донёсся тихий голос омеги. Варвар лениво открыл один глаз, глянул недовольно и медленно ответил — Мы ждём. Он тут же приподнялся и втянул ноздрями воздух. — Ждём? — Изуку непонимающе уставился на варвара. — А чего ждём? Он убрал бумаги со свежими записями в мешок и потянулся, разминая спину. Кацуки снова шумно втянул воздух носом и ухмыльнулся своим мыслям. Он схватил мешок, и собрал в него все, что было выложено. — Кацуки? — тихо позвал его омега, ожидающий ответа. Он выжидательно пялился, взволнованно подняв брови. — Его. Альфа быстро поднял глаза к небу. И Мидория машинально повторил это движение, пытаясь углядеть что-то, на что секунду назад указывал варвар. В небе никого не было. А через мгновение среди лесной успокаивающей тиши Изуку услышал рёв, который он ни с чем никогда не спутает. Дракон был ещё далеко, но ноги уже предательски тряслись. Кацуки закинул мешок на плечо, стукнув его о колчан, и повернулся спиной к мальчишке. В колчане было четыре стрелы.