Обряд

Я голубая трава, что поёт ночью и днём, Что крушит железо и сталь; Я голубая трава, Что живет в сердце твоём — сопротивление, мой друг, бесполезно, Поверь, бесполезно, Мне жаль Конечно, он ничего не сказал придурку-Деку. Тогда, после выхода из дома Киришимы, он чуть было не признался, но подвыпивший Мидория бесконечно трепал языком какие-то глупости о книгах, о путешествии и о том, как он счастлив, что Бакугоу жив-здоров. И все это с самой счастливой улыбкой, какую доводилось видеть. Кажется, что она даже в снегу отражалась и больно била по глазам. Тут-то Кацуки варежку и закрыл: как после такого признаешься? И чем ближе была свадьба Мины, тем напряженнее он себя чувствовал. Если он встречал на улице Урараку, он поворачивал в другую сторону, а если Киришима спрашивал что-то, то посылал на хер. Мидория же после ворожбы порхал и едва ли не пел от радости и предвкушения, будто назло. Травки свои мешал, толок их бесконечно. Мазал по телу своими худыми маленькими руками. Писал что-то, читал и зубами своими светил всему селению. Зачем этой деревне солнце, если можно использовать Мидорию? Кацуки раздраженно сплюнул вязкую слюну. Интересно, как отреагирует Деку? Расстроится? Заплачет? Обидится? Конечно, придурок расстроится, чего тут гадать. Он мог разныться из-за чего угодно, а тут и гадать не надо. Сжимая и разжимая пальцы в кулак, Кацуки зашёл в дом, не снимая ботинок. Сейчас или никогда. Он шёл, громко стуча тяжелой обувью по деревянным половицам. — Что-то случилось? — взволнованный голос Мидории выбил почву из-под ног лишь на секунду. Да. Нет. Не знает он. Уже случилось. Ещё не случилось. Сука, Деку. — Угу. Изуку быстро вскочил с лавки и выбежал навстречу, замерев в проеме. Он выжидательно смотрел на Кацуки, нервно кусая нижнюю губу. Пальцы у него были в чёрном, наверное, опять толок чернила. Кацуки сглотнул, сощурился и покраснел одновременно. — Деку, — в горле резко пересохло, голос незнакомо хрипел. Взволнованный взгляд зелёных глаз выбивал почву из-под ног, и Кацуки старался смотреть куда угодно, только не на занервничавшего мальчишку. — Мы женаты. Мидория похлопал глазами и шумно выдохнул, расслабляя плечи. — Господи. — Изуку вытер лоб, будто вспотел, и слабо улыбнулся. — Я думал, ты вообще шутить не умеешь, — неловко смеясь, добавил он. — Я на шутника похож? — вспыхнул Кацуки. — Не очень, — Мидория запустил руки в волосы. Смешки то и дело вырывались из груди, раздражая Кацуки, — но это было забавно. Бакугоу стиснул зубы, развернулся на пятках и злобно бросил через плечо: — Ты ебанутый! — он громко хлопнул дверью, оставив Мидорию в растерянном одиночестве. Изуку пожал плечами, и возвращаясь к своим чернилам, сказал под нос: — М-да. Это точно про меня. *** — Ебанутый. Ебанутый. Ебанутый, — сжимая зубы, бормотал Кацуки в ритм своих шагов. Он думал, что Деку расстроится, а тот ещё и посмеялся. Кацуки чувствовал себя не просто глупо, он чувствовал себя дураком. И это так бесило, что челюсть сводило и зубы скрипели. Он разбил нос на тренировке сопернику и Киришиме. И пропустил столько ударов деревянным мечом, сколько в жизни не пропускал. В этот день он дрался яростно и безрассудно, победив всех, но получив массу синяков, ссадин и шишек. — Ты победил, — отметил старейшина с сожалением в голосе. Он наблюдал за боями, сидя на низкой скамье, укутанный в несколько одеял, — но проиграл. Тебя бы убили не один раз сегодня. Живой ты нужен больше. Поэтому думай головой, а не гневом. Кацуки оскалился, тяжело дыша. К своему стыду, он понимал, что старейшина прав. *** — Собрался? — Мицуки хлопнула Мидорию по плечу. Изуку кивнул, поправляя выходную красную рубаху, подаренную госпожой Бакугоу, и подвязал темные шаровары толстым тканым поясом с кистями. На голову ему повязали узкую цветастую расшитую повязку, прикрывающую лоб. Она болталась за спиной, края повязки касались лопаток, заставляя нервно дергаться. Такая же была надета на голове Кацуки. Последние пару дней он только огрызался, бурчал и ругался с домочадцами, и Изуку старался лишний раз даже не смотреть в его сторону. Он вышел из дома раньше, оставив Мидорию с Мицуки наряжаться на свадьбу. — Да ты такой красавчик! — женщина хлопнула его по плечу, и Изуку смущённо опустил глаза. Варварская мода была странной и пестрой, но он уже привык к этой одежде и ее фасонам. Они без устали разговаривали с Мицуки, пока шли к главной площади. С ними здоровались остальные, нарядные и улыбчивые. Что только не было надето: перья, ракушки, окрашенные меха, драгоценности и обычные маленькие камушки. Разнообразие варварской одежды в очередной раз приковывало к себе взгляд Мидории. Народ громко кричал на драконьем языке, махая руками, толпясь и толкаясь. Пару раз едва не завязалась драка, но обошлось. Застучали барабаны, и Мицуки схватила мальчишку за рукав, притягивая к себе, в толпу, чтобы освободить дорогу. Мидория мотал головой в разные стороны, пытаясь увидеть хоть что-нибудь. Практически напротив стоял Кацуки, спокойно смотря в сторону улицы. Рядом с ним были Киришима и Урарака, глядящие туда же. Изуку помахал рукой, привлекая внимание к себе и, к удивлению, Очако заметила его, тут же пихая локтем мужа и Кацуки. Киришима так же ответил радостным приветствием, но Бакугоу лишь скривился. В начале дороги он увидел идущих жриц в красном, тихо поющих свою песню. Слова доносились до него урывками и он, хмурясь, вслушивался. Меж их ровными рядами шла Ашидо в белоснежной длинной тунике, с покрытой головой. Её наряд среди всех был единственным белым и выбивался среди ярких пестрых одежд. Барабаны били в такт шагам жриц и Мины. Казалось, что песню, напеваемую жрицами, Изуку уже где-то слышал, но никак не мог припомнить — где. Женщины в алом проходили мимо него, напевая драконью песню. Текст был сложный, и пели они быстро — ничего не разобрать. «Шей, шей, шей» — только и понял Мидория. Осознание вспыхнуло, и он удивленно поднял глаза на Кацуки. Бакугоу смотрел на него, без привычной злобы, спокойно, не отводя взгляда. Лицо варвара мелькало сквозь алые капюшоны. Мидория стиснул зубы и хмуро уставился в ответ. Они шли следом за процессией, к самой площади. Изуку уже не был так восторжен, он сжимал губы и варился в собственных гнетущих мыслях, не переставая коситься на Кацуки. На помосте стоял радостно улыбающийся юноша. Его невзрачность удивила Мидорию, вытянув из своих дум. Жених Мины был настолько обычным, насколько яркой была сама Ашидо. Изуку даже не мог вспомнить, где он видел этого парня. Лицо было знакомым, но абсолютно не запоминающимся. Он закрыл рот рукой, ожидая, когда невеста поднимется по крутым ступеням, придерживая длинные полы одежд. С девушки сняли тонкую накидку, будто возвращая деревне сияющую Мину. Она тут же улыбнулась и было протянула руки к Серо, но стоящая рядом жрица медленно покачала головой. Ашидо послушно опустила руки. Серо трижды кланялся, медленно и ровно. — А почему жители не кланяются? — спросил Изуку. — Потому что Серо благодарит семью за невесту, — тихо отвечала ему Мицуки, не отвлекаясь от зрелища, — а за тебя нужно было благодарить другую деревню. Мидория удивленно глядел на женщину, переводя взгляд на спокойное лицо Кацуки, стоящего неподалёку. — Но Кацуки тоже кланялся, — задумчиво произнес мальчишка. — Поклоны жениха — личная благодарность семье. С избранными все серьезнее, — пояснила она. Встав в третий раз, Серо взял невесту за руку, и Мидория увидел, как мягко потирает он ее ладонь большим пальцем. Изуку зарделся, будто увидел что-то неприличное, и быстро перевёл взгляд на жрицу с иглой. Их рукава сшивали красными нитями, и Изуку удивленно ахнул. — Красные нити! Мицуки кивнула. — Да, будто потоки жизни, — с улыбкой сказала женщина, лукаво косясь на Мидорию, — их сшивают друг с другом, как с тенью, как с душой. Изуку хотелось сорваться с места и сбежать, спрятаться в своих книжках. В груди что-то с болью сжималось, обида разрасталась, растекалась по всему телу, и он опустил голову, зная, что сейчас жених и невеста возьмут в руки факелы и подожгут костёр. Новобрачные спустились с помоста под общий гул и поздравления, сияющие и радостные. Они улыбались друг другу, не разнимали рук и целовались каждые несколько шагов. Мидория смотрел на них с легкой завистью, от чего ему было ещё хуже. Завидовать чужому счастью совсем не то, что ему хотелось бы испытывать, и, почувствовав укол этого гадкого чувства, он сжал губы и отвернулся. Прибыв в драконью деревню, он и не думал о свадьбе, выбросив эти мысли из головы. Были задачи куда важнее. Особенно после их разговора с Кацуки о приятельских отношениях. Ну и что, что от запаха альфы тело становилось как желе, и хотелось жаться к варвару холодными ночами, рисовать его и касаться грубых рук. Дружить ведь получалось, и даже не плохо. Он и представить не мог, что уже полгода состоит в варварском браке. Под предлогом плохого самочувствия Мидория направился в сторону дома. Он еле отделался от Мицуки, извиняясь и отказываясь от ее сопровождения. Он знал. Вот-вот начнётся гуляние. Песни и пляски. Он знал, что госпожа Бакугоу очень хочет веселиться. Мидория вошёл в дом, стянув с головы ленту, и с досадой кинул ее на стол кухни. Пальцы мяли виски, приятно расслабляя голову. Он даже понять не успел, когда повязка успела так надавить и сколько же неприятных ощущений он испытывал все это время. Переодевшись в домашнее, он сложил выходные наряды и отнес в сундук. Вещи хотелось кидать, но он, хмурясь и поджимая губы, сдерживал себя, аккуратно складывая одежды. Изуку застыл на месте, вслушиваясь в радостные крики пирушки. Он зажег несколько свечей в зале, взялся за книгу, оставленную там, и только опустившись на пол, понял, как часто он дышал все это время. Сердце билось с бешеной яростью, пытаясь выпрыгнуть через горло. Дверь хлопнула. — Ты почему здесь? — голос Кацуки звучал слишком громко в тишине дома, на фоне приглушённых далеких песен. В ответ ему было нервное перелистывание страниц книги и старательное избегание взгляда. Изуку чувствовал, как звенит в воздухе напряжение, и гадал, кто же из них взорвется первым. — Я же тебе сказал… — это не было взрывом. Голос Бакугоу звучал не так уверенно, в нем была неловкость. — За три дня до свадьбы, — с напускным равнодушием ответил Изуку, не отрывая взгляда от книги. Он вообще не понимал, что читает, но старательно смотрел в текст, бегая по строчкам, — это шито белыми нитками. — Лучше уж нитками, чем… — Кацуки запнулся. — Не лучше, — Мидория зыркнул в сторону всадника, — это не лучше. Я полгода не знал. Неужели я не заслуживаю того, чтобы просто знать, что происходит в моей жизни? — Равнодушие исчезло. Он тихо шипел, злясь на себя и на Кацуки. Комок в груди наливался сталью. — Ты распоряжаешься моей жизнью, — продолжал Изуку, медленно поднимаясь, — ты считаешь, что имеешь право украсть меня у моей семьи и ничего не говорить о настоящем! Да что ты возомнил о себе, Бакугоу Кацуки?! Мидория говорил не громко, но от его голоса кровь холодела. В его голосе было столько боли и обиды. — Я не думал, — Кацуки закрыл глаза, запуская руку в волосы. — А стоило! — Конечно, блять, стоило! — не выдержал Бакугоу, срываясь на привычную громкость. — Да я вообще сначала с тобой жить не хотел! Я был недоволен этим выбором, этой ебаной избранностью, этой безысходностью! Я вообще не в восторге от того, что ты с хуем! — И что мне теперь, отрезать его что ли? — кричал Изуку в ответ. От обиды защипало глаза и он отвернулся. — Иди на него, блять! И слушай, — он схватил мальчишку за запястье, — нет уж, смотри на меня! — прорычал Кацуки в миловидное веснушчатое лицо. — Я бесился, но смирился с тем, что ты тут помогать всем стал, ходил по деревне, лучший друг, блять, для всех! Не мешаешь, не лезешь — заебись. Меня все устраивало. — И? Неужели нельзя было сказать через месяц? — Как, блять? Ой, Деку, знаешь, мы тут женаты, — с издевкой сказал Кацуки. — Ты заржал, как только услышал. — И что? Можно объяснить же! — продолжал ругаться Изуку, хмурясь. Он смотрел в глаза с такой яростью, будто готов был убить Бакугоу. Они орали друг на друга, пока в горле не начало першить. Обиды было слишком много, она разрывала Мидорию, а каждое слово Кацуки будто подбрасывало новых дров в костёр гнева. — Я думал: чё зря воду мутить, все же нормально! — А сейчас лучше? — из глаз Мидории потекли слезы обиды. — Сначала тебе было все равно, а сейчас? Лучше что ли? — Ты заебал, Деку! — прошипел Кацуки. Мидория не успел ничего ответить, как его вбили в стену. Голова с силой откинулась, ударяясь о дерево. Изуку глухо застонал и попытался оттолкнуть Бакугоу, но слабые руки едва смогли бы сдвинуть того хоть на несколько сантиметров. Лицо варвара было не просто злым, оно было угрожающим. — Я не пидор, Деку, — голос всадника был такой злой, что по спине Изуку побежали мурашки. Мальчишка вообще не понял, к чему это было сказано. -Ка… Сказать ему не дали. В губы впились грубым сухим поцелуем. В зеленые волосы вплелись пальцы Кацуки, проходясь по шее к затылку. Руки его были грубые, в ссадинах и бинтах от сражений, подбитые на костяшках. Кацуки прижимался всем телом к омеге, переводя пальцы с затылка к мягким щекам, вытирая текущие слезы. Трясущиеся губы слегка приоткрылись, отвечая на требовательный поцелуй, удивляя этим самого Мидорию. Он неожиданно и тихо застонал, когда Бакугоу прикусил его нижнюю губу, и схватился руками за рубаху на груди варвара. Сквозь тонкую ткань он чувствовал, как колотится сердце Кацуки, и понимал, что его собственное бьется с такой же бешеной скоростью. Изуку неумело отвечал обжигающе горячим губам, ведомый, прижимающийся к крепкому телу. Кацуки оторвался от него, прижавшись лбом ко лбу. Он тяжело дышал, глаза его были темные, почти безумные. — Сейчас все ни хуя не так, Деку, — Кацуки облизнул губы, — все гораздо сложнее. Он перевел взгляд на припухшие от поцелуев губы Мидории и с усилием зажмурился, немного отстраняясь. — Ты понял? Мне, — он скривился, — стремно мне, короче. Хуево получилось. — Я знаю, что сделать, чтобы исправить, — пробормотал Деку, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Кацуки заинтересованно взглянул на него. Грудь мальчишки часто вздымалась, рот приоткрыт, язычок то и дело облизывал сохнущие губы, а глаза с поволокой безотрывно смотрели на Кацуки. Руки Деку так и оставались на груди, обжигая и без того горячую кожу даже сквозь рубаху. — Взять меня с собой, — невозмутимо сказал он. — Тебе бы свалить, Деку, — прорычал сквозь улыбку Бакугоу, опуская голову, — если не свалишь, я же не сдержусь, даже не посмотрю, что ты не зрелый ещё. Это отрезвило Изуку и он зарделся, мягко отталкивая Кацуки. — Мне обязательно уходить? — прошептал Мидория. — Ты, как обычно, туго соображаешь, — прошипел Бакугоу, — можешь оставаться и посмотреть, как я буду дрочить! Он показал на топорщащиеся шаровары, заставляя Изуку краснеть. Лицо горело от стыда, в собственных штанах тоже было не спокойно. — Я пожалуй… — он юркнул в коридор, поправляя рубаху. — Вали быстрее, Деку, — предупреждающе рыкнул Кацуки из залы. До ушей донёсся шорох одежды. Изуку глубоко вдохнул и почувствовал, как по телу бегут мурашки, запах альфы был такой сильный, что кружило голову. Хотелось остаться и прильнуть к крепкой груди, коснуться сухих губ, провести языком по… Он хлопнул себя по щекам и выбежал из дома, кинув напоследок: — Я жду тебя на пиру! — Пиздуй уже! Идя на праздник быстрым пружинистым шагом, Мидория думал о Кацуки. Он твердо решил поговорить с ним ещё раз и все обсудить. Совсем не хотелось недомолвок и неприятностей, если в отношениях с Бакугоу это вообще возможно. Сердце билось как безумное, и Мидория впервые за вечер позволил себе улыбнуться. Он знал, что сердце Кацуки колотится так же. *** — Все собрал? — в сотый раз спрашивала Мицуки. Сын устало вздохнул и проверил мешки. — Да. Даже больше. Этот, — он указал подбородком на застенчиво стоящего в углу Мидорию, — напихал мне ещё всякого дерьма. — Какого? — Книжек своих, бумаги, банок своих вонючих, жратвы какой-то, свечей… Женщина одобрительно кивнула и крепко обняла его. — Не бросайся в самый жар сражений, — говорила она непривычно серьезным голосом, — тебя здесь ждёт не только мать. Кацуки едва не закатил глаза, но лишь тихо хмыкнул. На красной драконьей спине теперь было седло и несколько ремней, к которым удобно цеплялись мешки. Птичка, конечно, таким новшествам не обрадовался, но выбора у него было немного. Тем более что уговаривал его Деку. Синяки почти сошли с тела, а шов стал тонким и белым. Мина уже неделю была в отъезде, и Киришима уехал пару дней назад. А Кацуки оставался в деревне, как на иголках, надеясь уже поскорее уехать. Солнце было высоко, но дракон нервничал, стоя на холодном снегу, и успокаивался только под мягкими руками Мидории. — Эй, Деку. Мальчишка повернулся и тут же отвёл глаза, чувствуя неловкость после того поцелуя. Хоть они и поговорили после, Изуку все равно чувствовал, как краснеют щеки под взглядом алых глаз. Он сделал несколько шагов к варвару и не поднимая головы, спросил: — Ты точно не возьмёшь меня с собой? В ответ раздался тяжелый вздох. — Не сейчас. Когда я прилечу в следующий раз, я проверю, сможешь ли ты лететь со мной. Изуку неуверенно кивнул в ответ, смотря в пол. — Я буду ждать… Грубые пальцы коснулись подбородка, приподнимая голову. — Я не по земле передвигаюсь. А по небу. Вот и смотри вверх, — Кацуки криво улыбнулся. Он провёл пальцем по нижней губе Мидории, сглотнул и закрыл глаза. Мать была тут, и полдеревни тоже. А он не пидор, вообще-то… — Да похуй! — внезапно сказал Кацуки и прижался ко рту своего омеги голодным поцелуем. Он целовал его так, будто делал это всю жизнь. И всегда именно Мидорию. Будто знал, как провести языком и где укусить, чтобы вырвать из послушного рта приглушённый стон. Он вплетал руку в кудрявые волосы, наслаждаясь скользящими между пальцами вихрами. Изуку коснулся крепких рук, неуверенно проводя по ним до плеч, поглаживая, приручая, как дикое животное. Он отвечал мягко, податливо прижимаясь к груди. — Может, останешься все-таки? — Насмешливый голос матери отрезвил и заставил оторваться от Изуку. Он ещё раз провёл по нижней губе взволнованного мальчишки. — Я буду ждать, — прошептал Деку с придыханием. — Ещё бы. Ты все-таки захлопнул ловушку, — оскалился Кацуки. — Что?.. Бакугоу не ответил. Он вскочил на дракона, и тот одобрительно зарычал, поднимаясь в воздух. — Идём домой, — плеча коснулась женская рука, когда красная точка давно скрылась вдали. Изуку коротко кивнул и поплёлся за Мицуки, потирая замёрзшие руки.