Обряд

Вижу деву на воде, Вижу, что она прядёт. Кто же этот удалец, Кто же в дом ее ведёт? Вот подходит парень ближе Деве подаёт кольцо, И теперь я ясно вижу Мне знакомое лицо Подготовка к ворожбе была волнительной для всех, кроме самой Мины. Волнительность заключалась в невероятной спешке: нужно было организовать последующую свадьбу за кратчайшие сроки. И казалось бы, где это видано: готовить крупное мероприятие, когда ещё и жених-то не найден? Но варвары относились к этому со смехом, как к приключению. Легкомысленно и серьезно одновременно. По деревне все чаще встречались жрицы в красных капюшонах, под которые Изуку пытался незаметно заглянуть, но всегда безуспешно. Изо всех сил стараясь не донимать никого вопросами, он беглым взглядом осматривал, как ставят свадебный шатёр на поляне близ деревни, как заносят столы и скамьи, чтобы уместить всех жителей на пируху. К шатру тащили бочки с пойлом, а к главной площади приносили очень много дров. Опасение о жертвоприношении неожиданно ударило в голову, и Мидория со всех ног побежал домой. Ворожба должна проходить в полнолуние, как выяснил Изуку, и он терпеливо ожидал. И несмотря на свои страхи, он считал ночи, ожидая, когда луна округлит свои бока. С Кацуки он встречался трижды в день: утром, пока обмазывал его раны, бормоча заговоры; днём, когда относил ему жирного мяса, горький отвар от воспалений и кислого вина на поле, где Бакугоу тренировал воинов деревни и тренировался сам, будто забывая о боли в боку. Меч Кацуки не покидал крепкой руки, не отдыхал в ножнах. Он кивал головой, звеня серьгами-каплями, отдавая короткие распоряжения, и, замечая Изуку, становился непривычно холодным, одним своим видом торопящим омегу с полигона. Они виделись поздним вечером, когда уставшего, пахнущего потом и кострищем всадника нужно было обтереть тёплой водой и снова намазать мазью. Кацуки потирал мозолистые руки, заходя домой. Он лениво скидывал обувь, освобождая уставшие, натертые ноги. И Изуку, слыша шаги варвара, тут же скрывался на кухне, чтобы подготовить воду и мази. Сердце Мидории билось слишком торопливо, стоило ему выйти с деревянным подносом в залу. Стоило горячей ткани коснуться кожи, и Бакугоу замирал, безотрывно наблюдая исподлобья за каждым движением мальчишки. От этого прямого грозного взгляда руки Изуку начинали нервно трястись, а мысли становились густой тягучей кашей. Интересно, придёт ли когда-нибудь время, когда взгляд Кацуки не будет таким страшным и острым, как нож у горла? А примет ли он когда-нибудь его, Мидорию, как часть семьи, как друга? Можно ли будет коснуться его без причины, без ранений, без опаски? — Заканчивай быстрее, — рявкнул Кацуки сквозь зубы, когда Изуку застыл, задумавшись, держа пальцы на крепком прессе слишком долго. Но стоило мальчишке исчезнуть на кухне, едва не разлив воду из таза, как варвар опустил напрягшиеся плечи и выдохнул задержанное дыхание. Он рухнул на свою постель и, дёрнув на себя шерстяное одеяло, резко отвернулся. — Спокойной ночи, Кацуки, — тихо говорил Мидория в спину отвернувшегося Бакугоу. Тот гулко и невнятно буркнул в ответ. Он вслушивался в тихие шаги за спиной. Мальчишка прошел в свою комнатку, унеся с собой свет — маленькую скудную свечку. *** Ворожба в понимании Мидории была забавой, увлечением для наивных девиц в его деревне. Они подносили свечи к старому мутному зеркалу, сколотому в верхнем углу, но единственному во всем селении, и наговаривали какие-то стишки. Ходили слухи о том, что девичьи цепкие глаза видели силуэты «суженых». Но было ли это правдой, Мидорию особо не волновало. Он был слишком юн, чтобы участвовать в местной ворожбе, и слишком заинтересован лесом и живностью, чтобы его позвали просто ради компании. Сейчас же он с удивлением хлопал глазами, когда Мицуки нарядила его в красную варварскую рубаху с запа́хом, и едва выдавил из себя: — Зачем так нарядно? — Не позорь меня, во имя Всемогущего. Ещё ты в таком тряпье на ритуалы не ходил, — причитала женщина, указывая на снятую одежду, хорошую и добротную, по мнению Мидории. — О великие предки, почему же ты такой тощий? — Мицуки вознесла руки к небу, когда выяснилось, что рубаху можно обернуть вокруг тонкой талии дважды. — Обязательно тебя откормлю к будущему году. Он неловко пожимал костлявыми плечами и стыдливо кряхтел, не зная, что сказать. Хотелось разглядеть себя с разных сторон, но понять, как он выглядит, было сложно. — Хотя неплохо выглядит, — оценивающе оглядела его варварка, покрутив мальчишку, — ты такой изящный, даже выше кажешься, — прищур у неё был такой же, как у сына. — Пошью себе потом тоже рубаху в два запаха, — заговорщицки, будто скрываясь, шепнула госпожа Бакугоу. На голову ему водрузили шерстяную красно-белую тюбетейку. Подобные он видел у взрослых и пожилых варваров, но такие красивые ему не встречались. Вся в орнаментной мелкой вышивке, с мягкой кисточкой, она была произведением искусства, и Мидории было откровенно страшно носить на голове такую красоту. — Семейное достояние, — подмигнула ему Мицуки, усилив тревоги. — Бабка моя ещё ткала. Уже в годах была, по нашему вышивала, видал? — Мидория кивнул, пытаясь не свалить с себя шапку. Он придержал головной убор рукой и натянул кафтан. — Выглядишь как придурок, — пробурчал Кацуки, оглядев мальчишку. По ногам всадника тут же прошлись тряпкой. — Поговори мне тут ещё! — гаркнула на него мать, вызывая у Деку тихий смешок, спрятанный в кулак. Если кто-то и может сражаться с Кацуки и победить, то только его мать. Она отвернулась от сына и улыбнулась Мидории самой заботливой и нежной улыбкой, вызывая секундный испуг. Метаморфозы Мицуки были слишком невероятны… — Я тебя провожу, — ласково сказала она и выскочила на улицу, на ходу надевая тёплую кофту, — не слушай Кацуки. Он просто тоже хочет на ворожбу. И никогда туда не попадёт! — она сказала это намеренно громко, явно надеясь, что сынок услышит ее реплику. — А вы скажете, что там будет? — жуя от нетерпения губы, спросил мальчишка. — А ты хочешь, чтобы я тебе все рассказала? — женщина ухмыльнулась. — Я могу, конечно… — Я потерплю! — Мидория нервно махнул руками и втянул побольше воздуха. — Главное, не бойся, — спокойно добавила Мицуки. Изуку нервно кивнул, ничего не ответив. Эти слова взволновали его, но он быстро отвлекся, увидев зарево огромного костра, пламя которого ярко горело вдали. Дойти ночью по хорошо освещенной луной дороге до мощённой площади было легко. Особенно так, как это делал Мидория: торопливо, едва не переходя на нервный прыгающий бег. У костра плясали и пели омеги разных возрастов и незамужние молодые девушки-беты. Вокруг развлекающейся молодежи недвижимо стояли наблюдавшие жрицы в красном со стоящими подле них большими барабанами. В руках у них были букеты сухих густо дымящихся тлеющих трав, и Мидория с наслаждением вдыхал горьковатый дым. — О, пришёл-таки! — услышал Мидория возбужденный голос Урараки, схватившей его за локоть. Она тяжело дышала, улыбаясь и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Давно так не плясала, — выдохнула девушка, поправляя съехавшую тюбетейку, похожую на ту, что красовалась на самом омеге. Девушка потащила его ближе к огню и с каждым шагом тепло чувствовалось все сильнее. Мидорию несколько раз толкнули танцующие, а некоторые даже пытались затянуть в пляски. — Пей, — жрица, стоявшая у огня, протянула ему глубокую каменную чашу, зеленую, как глаза Мидории, и он, настороженно принюхавшись, отпил. Всего-лишь вода. Он разочарованно хмыкнул, хоть и сам не знал, чего ждал от содержимого. Может, колдовского напитка? Может, крепкого древнего алкоголя? Не прошло и пяти минут, как он догадался, что вода была необычной. Все вдруг стало ярче и чётче, а тело легким, будто весь он был из пуха. Мальчишка несдержанно хихикнул и принялся пританцовывать под веселые варварские мотивы. Жрицы долили воды в каменную чашу, и Мидория на секунду задумался, как же они вообще ее держат. Такая большая и глубокая, она должна быть очень тяжелой. Женщина в красном сказала несколько слов одними губами и опустила руки. Чаша осталась висеть в воздухе, и Изуку удивленно открыл рот. Казалось, кроме него, это никого не удивило, и мальчишка едва сдержался, чтобы не выдернуть Урараку из общих плясок для допроса. Или жрицу, или… Плавно, не отвлекаясь от плясок, танцующие расступились. Все стихли, когда на площади показалась Мина, привлекая к себе всеобщее внимание. В красном длинном платье и с глиняной бутылью в руках, она была самым ярким пятном и, как бы Мидория не пытался разглядеть и других присутствующих, взгляд все равно возвращался к всаднице. Сначала Изуку думал, что дело в неестественной коже. — Ну вот и я! — крикнула Ашидо, широко улыбаясь. Казалось, даже костёр горел не так ярко, и Мидория понял, что дело в невероятной харизме, граничащей с чудаковатостью. «Придурочная»… слово возникло в голове Изуку, сказанное голосом Кацуки. Беззлобное, но с раздражением, потому что это было правдой. Потому что в здравом уме заставить всю деревню искать себе мужа, за две недели перед отправлением на опасное задание, не смог бы никто. Да и найдётся ли ещё один такой же сумасшедший? Пока Изуку задумчиво глядел на Мину, она, обогнув чашу, подошла к костру. — Набрала ли ты слова? — спросила жрица. Мина молча склонила голову, протягивая закрытый сосуд. — Нужно напоить ими огонь. Мина откупорила крышку и плеснула немного содержимого на землю. Знакомый кислый запах вина донёсся до Мидории и он с любопытством глянул на бутылку. Девушка глубоко вздохнула и, пробормотав несколько не дошедших до Мидории слов, выплеснула алкоголь. Изуку испуганно вздрогнул, ожидая вспышки, но костёр погас в одно мгновение. Стало тихо и темно, и мальчишка покосился на других омег и бет, пытаясь разглядеть их лица, но глаза ещё не привыкли к лунному диску после яркого костра. И спустя секунду одобрительный гул голосов дал Мидории понять, что все прошло как надо. Его сердце возбужденно колотилось о грудную клетку, а губы тянулись в улыбке от этого невероятного обряда. Дым рассеивался неестественно быстро, забирая с собой все страхи Мидории, оставляя восторг и любопытство. Мина под общий тихий гомон одинаковых, но незнакомых Изуку слов, босиком взошла на ещё не остывшие угли. Она хмурилась и стискивала зубы, снова и снова нашептывая губами одни и те же слова. — Жестоко, — пробормотал Мидория, взволнованно глядя на Ашидо. Это казалось дикостью. Былой восторг сменился испугом за жизнь всадницы. — Она сама так решила. Есть куда более простые способы, но Мина выбрала самый сложный, самый древний, — не отрывая внимательных глаз от всадницы, сказала Урарака. — Все время до ворожбы ей нельзя было говорить. Она отдала слова огню. А сейчас ей нужно отдать себя, чтобы оставшееся тепло заполнило ее. — Ничего не понимаю, — недовольный собой, прошептал Изуку. Его руки даже зудели от желания записать слова Очако, но варварская магия оставалась недоступной для понимания. Лучше бы свечки зажигала, чем стояла на углях. Это же больно и опасно! Мина медленно сошла с дымящихся углей, поддерживаемая под руки жрицами. Ее ноги были красными и она слабо прихрамывала, но на лице сияла улыбка безумия, улыбка победителя. Казалось, все стихло, замерло. Ничего не шевелилось и не дышало, пока Мина подходила к висевшей чаше. Стоило ей коснуться холодного камня — и тишину разорвал гулкий громкий удар в барабан. Изуку дёрнул головой, будто очнувшись от лёгкой дремы, и часто заморгал. Круг становился у́же, и Мидория вплотную встал к всаднице, едва не заглядывая в глубину чаши вместе с ней. Удары барабанов стали чаще и Мина, опустив голову, низким голосом пропела знакомые варварские слова: Я на воду ворожу О тебе хочу узнать. Словно в зеркало гляжу Ворожить — не колдовать Жрицы стучали по барабанам и такими же низкими голосами наговаривали. Гул голосов присоединился к ним, и по телу Изуку роем прошли мурашки: Воро-воро-ворожи Ты, вода моя, водица, Обо всем мне расскажи Водная гладь покрылась рябью и все стихло, будто никогда и не звучало вовсе. Мина, с предвкушением в горящих глазах уставилась в чашу. — Вижу деву на воде, — сказала она, не отрываясь от созерцания чаши. — И удальца вижу! — воскликнула она. — Кто же удалец? Тот, кто тебе нравился? — донеслось из толпы. Мина отрицательно покачала головой и рассмеялась. — Похоже, это его брат! Все дружно рассмеялись, сгоняя магическую атмосферу. Изуку краем глаза увидел в чаше чьё-то лицо, и он мог с уверенностью сказать, что где-то уже точно встречал «удальца». — Ну-ка, коли узнала, признавайся — кто суженый? — продолжали выкрикивать взбудораженные варварки. — Да это Серо, — широко улыбаясь, отмахнулась Мина. — Серо? Это который брат Сато? — Сато? Тот, что самые вкусные лепешки печет? — Кажись да, других братьев Серо и Сато у нас нет! Изуку вслушивался в радостные голоса и посмотрел за плечо, на Урараку. — Вот и все, — она подмигнула, — домой побегу, а то Асуи… — она взволнованно поджала губы и, увидев одобрительную улыбку Мидории, спешно побежала к дороге. Изуку прислушивался к беглой варварской речи, пытаясь понять как можно больше слов. Снова начались пляски и песни, откуда-то появилась брага и мальчишку то и дело затаскивали в веселые хороводы. Подпевать незнакомым драконьим песням он не мог, и в голове назойливой мыслью стучало: Воро-воро-ворожи Ты вода моя, водица, Обо всем мне расскажи Вырвавшись из очередных плясок, радостный и мокрый от пота, он попятился назад, желая перевести дыхание. В спину уткнулся твёрдый холодный край зеленой чаши и Мидория испуганно повернулся, боясь повредить магический предмет. Вдруг его нельзя было трогать и теперь она рухнет на землю, разобьётся, или… Навязчивая песня не прекращала крутиться в голове, пока мальчишка замерев, бегал глазами по чаше в поисках повреждений. Она даже не шелохнулась, по поверхности не прошло никаких колебаний. Изуку любопытно взглянул внутрь и увидел как темная водная гладь стала плотной, почти зеркальной. Словно на картине, на ней появилось знакомое лицо, а лёгкие наполнились запахом костра и трав. Не прошло и секунды, а рядом возник незнакомый силуэт. Вода тут же пошла рябью, и Изуку испуганно отпрянул. Он быстро прошёл в сторону дома, надеясь, что его не накажут за подглядывание в чашу. Об этом узнают? Его будут ругать? Это опасно? Было страшно даже думать об этом. Изуку с досадой подумал, что не стоило так глубоко заглядывать. Видимо, что-то он все-таки сломал, раз там появился кто-то ещё, да еще и рябью все пошло. Почувствовав теплоту дома, он понял то, что заметил не сразу: его так трясло от холода, что он не мог развязать пояс рубахи. *** Дни становились все длиннее и светало уже куда раньше. На кухне не шумели, мазями и отварами на весь дом не воняло. Его никто не тряс за плечо, а живность орала так, будто ее не кормили неделю. Сдох там что ли Деку, на своей ворожбе? А мать куда делась? Кацуки лениво разлепил глаза, морщась от проклятого света. Не так должно начинаться утро, ох не так. На груди лежало что-то тяжёлое, и Кацуки, сонно взглянув, поморщился. Деку не сдох, а валяется, кажется, под всеми одеялами в доме, закинув на него, на Кацуки, руку и ногу. Вот же раздражающий мерзкий… Бакугоу вдохнул как можно больше воздуха в грудь, поморщившись от сладкого запаха и намереваясь заорать, отпихнуть в конец обнаглевшего придурка, но замер, стоило коснуться тонкой руки. Кацуки тяжело выдохнул и в очередной раз по вине Мидории принялся рассматривать потолок. — И чего ты развалился, вставать пора! — послышался голос матери. — Вечно тебя будить надо! Она зашла в залу и, увидев злобный взгляд сына и лежащего на нем спящего Мидорию, улыбнулась самой гнусной улыбочкой. — Сними его с меня, — прошептал Кацуки, — а то я его швырну в стену. — Да о чем ты говоришь, — парировала шёпотом мать, — ты так боишься разбудить свою ягодку, что едва разговариваешь. Швырнёт он — ха-ха! Расскажи мне ещё, — она, тихо хихикая, вышла на кухню, оставляя Кацуки лежать, пока его омега решит перевернуться. Когда Мидория проснулся, Кацуки уже не было дома, а солнце светило достаточно высоко, чтобы поселить тревогу за хозяйство. Он вскочил с постели и испуганно вбежал в кухню. — Выспался? — довольно спросила Мицуки. Дождавшись его кивка, она головой указала на стоящую глубокую тарелку. — Садись есть, пока ещё тёплое. Изуку пробормотал неловкие извинения и благодарности и уселся за стол. — Живность твоя покормлена, альфа твой покормлен, сам себя обмазал и пошёл опять биться, — Женщина закатила глаза и перевела взгляд на Мидорию. — Ну рассказывай, как все прошло! Изуку быстро говорил с набитым ртом о невероятном ритуале, и о потухшем в один миг костре, и о суженом для Мины. — А потом? Мидория замер, с каждой секундой хмурясь все сильнее. Отложив ложку, он растерянно сказал: — Я не помню.