Сквозь стену кровавой рукой

      В своем доме я оказался не скоро. Медики на внушительной белой — рвущей воздух сиреной мне назло — машине забрали меня от дома пока еще не знакомого маленького именинника, и через пяток минут безумно резвая карета скорой помощи выплюнула каталку со мной ко входу в больницу. Медбратья в голубых короткорукавках ее подхватили, как партнершу по танцам, и вдвоем покатили в жерло вулкана. По крайней мере, для меня это так ощущалось: грохот колесиков, металлический скрип, топот множества ног, крики медперсонала в отделении экстренной помощи, ворчание ожидающих их внимания пациентов… Действительно грохочущий вулкан. А дальше дорожка памяти обрывалась туманной пропастью.       …Свет в просторной голубовато-ванильной общей палате яркий — плавит широкие оконные стекла и мои глаза. За ширмой справа кто-то плачет. Ребенок, судя по всему. …А в фильмах у главных героев палаты после злоключений обычно индивидуальные… Но либо я не главный герой этой истории, либо страховка у нашей семьи не очень. Я еще мало понимаю, что это такое, но и дом у нас тоже «не очень», победнее, чем у одноклассников, так что пока в моей детской голове все сходится.       Шаги из-за череды ширм бравые и громкие, даже ребенок хныкать перестал. А может, дело не в самих шагах, а в форме, натянутой на их издающего: темно-синяя полицейская одежка вынырнула из-за последней ширмы. Усач в фуражке, держась за поручень кровати, к коему прикреплена жестянка с картой болезни, саму кровать немного покачивает — мне не нравится. Как и ощущать его взгляд своим лицом. Он мнется, поджимая губы.       — Как ты, пацан? — наконец, выдает он лучшее, что смог в себе найти.       Я не знаю, как на такое отвечать, поэтому молча моргаю, не спуская с него глаз.       — Тебе… нелегко. Ты очень храбрый: такие ужасы пришлось преодолеть…       Да уж, двигать столик и кровать сквозь боль было очень тяжко. Хотя впервые со мной произошло что-то любопытное. Выматывающее — не без этого, но зато есть о чем подумать в минуты тишины.       — …Нам очень надо, чтобы ты рассказал, что именно произошло. Рассказал, что помнишь.       Долгожданная тишина. Усач смотрит на меня. Я — на него, с куда меньшей заинтересованностью. Полицейский мнется на месте еще немного, исторгает из-под губной щетки что-то вроде «Ну… давай, держись…» и уходит обратно в лес ширм. За секунды до закрытия двери я слышу: «По-моему, он больше вообще не говорит…» — и вздох, видимо, медсестры: «Господи… еще бы…»       Кажется, что я вновь предоставлен самому себе, но нет. Ненадолго. По палате быстро шагает сестра — стук ее тяжелых, трудноподъемных каблуков я узнаю из тысячи: каждый удар — как свая в темечко. Ее короткое усталое каре (черные волосы лишь слегка легче туфель, у прядей ни одного изгиба) показывается из-за пастельно-лазурной ширмы. Крупная черно-белая клетка на юбке — терка для моих глаз, полосатые лосины — лезвия. Оливия не выглядит испуганной, скорее… слегка удавленной. Напряженно взирает на меня, сплетя руки под грудью.       — Так это правда, — в приступе взрослого уважения кивает она, — отделался легкими царапинами…       — Все внутри болит.       — Если б это было серьезно, никого не пустили бы к тебе в палату, а всячески б тебя лечили. Ты… — Она осекается, увидев что-то справа от себя, за ширмой, тотчас строит жуткую гримасу: — А ну хватит подслушивать, мелюзга, пока уши, ноги, руки не повырывала — вообще все, что из твоего тела торчит.       Рывком зашуршало одеяло: я почти вижу, как перепуганный не на шутку ребенок прячется под ним с головой.       Оливия садится рядом с моим ноющим боком, наклоняется к самому уху. Аромат ее духов мне нравится: что-то вроде пиона, очень слабый, совсем не раздражающий.       — Ты убил его?.. — шепчет она, слегка щекоча мою здоровую щеку своей шевелюрой.       Я единожды киваю. Она глядит на меня исподлобья, хмурая и сосредоточенная.       — Никому больше не признавайся, — снова шепчет она. — Говори, что ничего не помнишь. Иначе они отправят тебя в психушку, и больше ты оттуда не выйдешь.       — Почему не выйду? — спрашиваю я, уже не таясь. Ее голос тоже крепчает:       — Потому что чтобы попасть туда, много ума не надо, но чтобы тебя выпустили оттуда, нужно доказать, что ты нормальный, что ты здоров. Улавливаешь загвоздку?       Молчу. Улавливаю. Запомнил.       Она кладет прохладную ладонь мне на плечо, свободный рукав черной блузы немного спадает к локтю, и на бледной коже я вижу свежие синяки. Значит, «Эта» опять схватила Оливию за запястье, как не хватала уже давно. Раньше могла отвесить еще и удар по лицу, но больше она не оставляет следов там, где их могут увидеть чужие.       Сестра поправляет рукав, ладонь медленно спадает с моего плеча на одеяло.       — Почему на этот раз? — любопытствую я.       — «Не уследила за тобой»… Чувствуешь себя виноватым за это?       — А должен?       — Нет. Эта должна. И должна почувствовать не только вину… — На считанные секунды в глазах сестры загустевает часто обдумываемая жестокость, но распадается обратно на воду и газ. — Хорошо, что ты вернулся. Без тебя было бы скучно.       Я хочу сказать ей то же, но не уверен, как бы почувствовал себя в таком случае. Поэтому молчу. Ее все устраивает. Зачем-то прижимается губами к моему лбу на секунду и быстро встает, отпрянывает — по палате частыми подшаркивающими шагами летит та, кого Оливия называет «Эта».       При первом знакомстве наша бабушка видится людям милой женщиной. Не уверен, что понимаю, что же это такое. Но любое дальнейшее общение расставляет все точки над «i».       Оливия поджимает губы, уводит в сторону взгляд, гладит запястье, сама того не замечая. Ей приходится стоять рядом с бабушкой, хотя одно это выводит ее из равновесия за секунду. Но бабушка пришла не одна, с усатым полицейским и молодым врачом в тончайших очках, поэтому Лив вынуждена делать вид, что эта семья в порядке.       Совсем как офицер до нее, бабушка сжимает жердь койки желтоватыми суставчатыми пальцами, облаченными в натянутую кожаную бумагу. Абсолютно седые волосы ее зачесаны в жиденький хвост, пожалуй, с тем же болезненным натяжением, как и ее собственные нервы (а бонусом — теперь, благодаря ей, и нервы Оливии).       Ситуация — наличие эмоционально здоровых чужих людей поблизости — диктует проявить нежность, но бабушка не знает, как это сделать по отношению к нам двоим. Сперва она кивает и ободряюще похлопывает поручень кровати, потом, видать, осознает, что я — не та мебель, другая, и потирает мою ногу через одеяло, с нотками боли, вспыхивающей на моей коже, — словно жесткой губкой грязь стараясь от тарелки отодрать.       — В порядке, — малорадостно заключает она и улыбается офицеру. Он улыбается ей в ответ, упирая руки в боки. В идиллию вклинивается врач:       — Луис молодец, у него все будет хорошо. Осталось только поговорить с психологом — и через несколько дней он сможет вернуться домой.       — Психолога не надо, — в момент рубит бабушка. Светлые брови доктора ползут выше рамы очков. — Эти шарлатаны только больше путаницы вьют в головах людей.       — Психолог обязателен, — пытается быть вежливым врач, явно уставший от общения с родней всех своих маленьких пациентов. Но бабушка — металл:       — Несите ручку и бумаги — я напишу отказ. А нет — жалобу. Которую положит на стол главврача мой адвокат.       Медик делается серым, отвращение к реальности отражается лишь на одной его щеке.       — Психолог помог бы пролить свет на некоторые обстоятельства произошедшего на месте преступления, — вмешивает офицер, рвано поглядывая на меня в попытке подбирать слова то ли помягче, то ли пообезличеннее, то ли посложнее — чтобы детский мозг не справился. — Вы же не хотите, чтобы я с ним разговаривал…       — Хочу, — кивает бабушка. Не глядя, спиной, садится на койку — и прямо мне на руку. Кое-как вытягиваю ее, запястье в солидарность с Оливией пульсирует. — Разговаривайте с моим внуком столько, сколько потребуется, но только в моем присутствии. Мозгоправа не надо. А помочь нашей бравой полиции мы будем только рады, это долг каждого гражданина, даже если ему всего десять лет.       Усы копа дергаются — «доброе слово и кошке приятно». Но мед держится недолго: офицер снова в тупике. Он смотрит на меня. Бабушкина рука оплетает мою спину, ногти каменного ангела прячутся под складкой больничной рубашки. Боли нет, в отличие от давления. Кажется, это значит «Говори, если тебя спрашивают, но не доставляй мне проблем». Значит, отвечать все же придется.       — Луис… ты… тебя… Эм… — Полицейский лезет в карман, достает фото моей жертвы, как с водительского удостоверения. — Ты помнишь этого человека?       — Да.       — Он… забрал тебя с улицы, похитил, да?       Киваю.       — И привез тебя в дом по соседству с тем местом, где тебя забрала скорая помощь, так?       — Да.       — Кого еще ты видел?       Моргаю, проглатывая «Что?..» Смотрю на сестру, стоящую рядом с офицером: самый кончик ее брови дернулся вверх, пока глаза переливают чернила в мои. Эти люди не знают, что убил его я. Они не могут даже предположить это, допустить такую теорию.       — Я не видел, но слышал кого-то еще, — моментально вру я. — Кто-то тяжелый ходил наверху, пока я с этим дядей, — указываю тщедушным пальцем на фото, — был в подвале. Я почему-то заснул: была тряпка, которая странно пахла, — он прикладывал ее к моему лицу, и я засыпал. А когда проснулся в последний раз, он уже лежал на полу. Я испугался и испачкался в крови.       Я пытаюсь замолчать на половине переживаемой эмоции, как это делают в кино, но получается кусок холодно оттарабаненного монолога. Взрослые списывают это на психологическую травму и верят всему, что я говорю. Край брови Оливии расслабляется. Бабушка хлопает меня по спине, будто я подавился, приговаривает «Ну-ну-ну». Похоже, не один я не подготовился к этой сценке. Офицер старается порасспрашивать еще, ему нужны детали, но я «ничего не помню» — легенда не поменяется. Бабушка бросается на мою защиту, причитаниями выгоняет и полицейского, и врача, сама в палату еще долго не возвращается. Прогнала б и Оливию, если бы та не стала для нее вновь пустым местом.       Я смотрю на сестру в предпоследний раз.       Она бледная.       Отстраненная.       Неэмоциональная.       Вся буря у нее внутри. Всегда была там заперта.       Ее рвет на куски несоответствие желаний возможностям.       Как-то она поведала мне, что хотела бы стиснуть ладонью тонкую пластиковую рукоятку большого кухонного ножа и всадить металл в плоть «Этой» по собственные пальцы — чтоб почувствовать костяшками ее содрогающийся живот, а пальцами — изливающуюся из него горячую кровь. Ощутить ее теми самыми руками, кои расцвечивались синяками от чужой намеренно грубой хватки.       Сейчас я снова вижу в глазах Оливии ту бурю. Незасыпающую никогда. От бессилия она готова причинить боль любому, кто пошевелится рядом. Перебить всех здешних детей, забрызгать кровью ширмы. Но даже забудь здесь кто поднос с хирургическими инструментами, возьми Лив скальпель в руки, она не знала б, что с ним делать. Ее руки ей не принадлежат. Ее тело — собственность общества и «Этой». И только то, что внутри, мечется в агонии, разбивая себя в кровь о стенки-ребра.       Я слышу тиканье школьных часов. Отчетливо и строго. Замедленно — утопленно в нефтеобразной смоле.       Это похищение должно было закончиться моим убийством — спустя дни мерзких истязаний. Но стрелка компаса в костлявой руке указала другое направление. На совсем другого человека.