Сквозь стену кровавой рукой

      Я совершенно не понимаю, какого черта он творит.       Подполз по крови на коленях, ткань штанов пропитав. А теперь снова и снова давит на грудь мертвеца белесыми ладонями, стараясь запустить разлагающееся сердце. Даже ребенок, прежде со смертью не сталкивавшийся, сразу бы понял, что человек перед ним — бесповоротно мертв. Но у Оливера Мута свои невидимые стены. Только совсем иные: не сдерживающие что-то внутри, а останавливающие нечто снаружи. Понимание бьется в толстенное стекло подобно дурной мухе, раз за разом убивающей себя по чуть-чуть; и я не вмешиваюсь: пускай оставит отпечатков побольше, пусть кровью перемажется с головы до ног.       Нет, я не собираюсь его подставлять, ведь он наверняка меня сдаст, едва на него самую малость надавит полиция.       Нет, действия человека проще предсказать, когда вы в одной лодке. Пока он так считает.       — Он мертв, — отчеканиваю я, и Оливер столбенеет в середине очередного прыжка всем весом на гнущуюся грудину трупа.       — Н-надо ч-что-то с-з-делать…       Он смотрит на меня, щедро забрызганного кровью, и, сам о том не ведая, один в один повторяет выражение лица своего отца, когда тот увидел окровавленного ребенка на лужайке перед их домом. Проглядывается злая ирония: в тот раз Оливер так сильно хотел увидеть, что же внесло хаос в празднование его дня рождения… Желания сбываются. Но совсем не так, как нам нужно.       — Скор-рую?..       — Нам надо идти. Поднимайся.       Вместо выполнения приказа он медленно поворачивает лицо вновь к стеклянным глазам, потерявшим своего владельца где-то там, в темноте свода арки. Он сидит, не моргая. Выжидающе. Как собака у угла обеденного стола. В любую минуту через эту арку может кто-то пойти — и что мне в таком случае делать? Еще одного убить? Я не хочу. С одним-то трупом непонятно как быть. Хотя сейчас проблем больше от живого…       — Вставай. — Я хватаю Оливера за плечо, тяну (явно болезненно для него), и только тогда он поддается.       Видок у нас сомнительный: у меня в крови лицо, шея, немного грудь, кисти рук; у Мута — джинсы от низа до колен, ладони, края рукавов. Не говоря уже о щеке с вырезанным на ней словом, пока спрятанным застывающей кровью. Но алые кромки на коленях его так удачно совпадают друг с другом, что издали красноту можно принять за новомодный принт. Одной проблемой меньше. Я оглядываюсь. У противоположного выхода из-под арки легкими вибрациями подергивается поверхность широкой лужи. Значит, еще парочку проблем получится решить, это хорошо.       Я уже не вижу причин объяснять что-то Оливеру или озвучивать команды, проще тащить его за собой. Как барана на веревке. Сознания сейчас в нем столько же. У лужи я отпускаю его плечо (наверняка скоро вкруговую расцветится синяками). Я надеялся, что лужа окажется глубже, и при попытке зачерпнуть воду тыльные стороны кистей больно царапаются о шершавый асфальт. Кое-как умыться мне удается, а также смыть с рук кровь. Вода в луже сильно порозовела, но все еще пригодна для приведения нас обоих в относительный порядок. Пока я был занят собой, Оливер стоял истуканом, взглядом зацепившийся за ничто по ту сторону пустынного двора, залитого ленивым выцветшим солнцем. На мой голос он больше не реагирует; приходится за шею вдавливать его коленями в землю. Чтоб не упасть лицом в лужу, тело Мута — не он сам — на автопилоте ставит ладони в воду, и кровь потихоньку сама отходит от ледяной кожи. Может, я сошел с ума, убил и его тоже, а теперь галлюцинирую, не понимая, что с трупом вожусь? Как вообще возможны настолько холодные бледные руки?       Мы идем на выход, к улице — к вене, где в неуловимых глазом потоках света несутся эритроциты-машины и практически нет других людей. В автобус нельзя: там камеры. Покажись мы водителю хоть немного странными (а с этим сложностей не будет явно, несмотря на все мои купания в луже), его память запечатлеет нас и выдаст на блюдечке с голубой каемочкой с первым же вопросом полицейского: «А не видели ли Вы чего странного в тот день?..» Нелогично, конечно, волноваться из-за совершенно левого человека и быть спокойным насчет двоих сбежавших, отчетливо видевших мое лицо и явно знающих Оливера, способных через него на меня выйти… Мозг избирателен, он не будет фокусироваться на неоплаченном штрафе за парковку, если только что мимо пронесшийся поезд оставил тебя на рельсах без обеих ног.       Но у нас ноги пока еще есть, и ими мы и пользуемся, чтобы добраться до дома. До моего дома: не отпущу Мута от себя ни на шаг, пока не получу железобетонных подтверждений того, что не пострадаю от его легкомысленных действий. Мне хочется быть неприметным, не бросаться в глаза, но сложно это делать, когда ведешь за собой, будто ребенка, другого взрослого человека. Сам идти Мут не может: едва отпускаю его предплечье, замирает на месте, словно плохо прописанный персонаж компьютерной игры из миссии на сопровождение. Люблю компьютерные игры. Не новые. Старые. Без подключения к интернету, без возможности сетевой игры. Строгие задачи, соизмеримая награда за потраченные время и усилия. В старых играх герои могут быть немы, невыразительны в плане личностных черт. Они делают то, что им диктуют условия заданий, — действуют строго так, как приказываю им я. В современных же игро-сценариях у персонажей — трагедия на драме сидит, мелодрамой погоняет. Я не понимаю этой их эмоциональности, истерик, паники и слез, все это — как крик прямо в ухо посреди изолированной от внешних звуков комнате. Оглушительно.       Сейчас Оливер похож на персонажа старой игры. Только управление им поломано.       «Что делают с глючными играми?» — тоскливо спрашивает Лив, шаг в шаг бредя позади.       Она хочет, чтобы я ответил: «Удаляют». Но если в игру действительно хочется поиграть, ее переустанавливают.

***

      Только-только я самонадеянно уверяюсь, что смог совершить невозможное, как на первой же ступени Оливер спотыкается и глухо падает на деревянную лестницу. Ковровая дорожка не особо смягчает удар. Медленно он подбирает растопырившиеся при падении руки, подтаскивает колени к животу и, превратившись формой в валун, начинает мелко трястись от рыданий. Прекрасно. Дальше что делать? К счастью, в эти минуты мы дома одни, вот только я не знаю, на сколько. И вряд ли Мут готов уделить своим беспочвенным страданиям минуту от силы. Ну, упал. Эка невидаль. Разбавлять теперь кровавые пятна от джинсов на ковровой дорожке слезами? — такое себе чистящее средство.       — Вставай, — пытаюсь я достучаться до остатков его сознания. Он рыдает дальше. Всхлипывает. Голос срывается в эти секунды — как наждачкой по ушам.       Мои челюсти упираются друг в друга сильнее обычного. Я так и не прополоскал рот — не в луже же это делать. Вкус крови на языке омерзителен. Я хочу отойти в ванную хотя бы на минуту, но картина того, как сверкают на нашей подъездной дорожке пятки убегающего Мута, с громким шипением кислоты выжигает стенку ноющего от напряжения черепа. Не нахожу ничего лучше, чем схватить Оливера за разноцветные патлы и потянуть его голову вверх. Он сдавленно кричит, но разгибается. Прощай, камень. Здравствуй, человек. Так и не отпустив его, я веду гостя по лестнице — с красочным фонтаном волос меж моих пальцев. Мут плетется, скуля, изогнувшись; насколько ж проще было бы нести отрубленную голову.       Я загоняю его в свою комнату и только тогда отпускаю. Подкошенный, он теряет равновесие, падает на пол у кровати, где и остается, даже не пытаясь встать. Лишь с четверенек переворачивается, садится да прячет голову меж окровавленных колен. Ладно, ванная подождет, «куй железо, пока горячо».       Стул ножками впивается в пол, издавая четверной выстрел. Оливер вздрагивает, пальцы его, подобно щупальцам осьминога, зарываются в спутанные волосы на затылке. Я сажусь задом наперед, руки кладя поверх покатой лакированной спинки.       — Кто это был?       Его голова дергается вверх, но сразу опускается обратно, в защиту острых дрожащих локтей. Он хотел ответить, просто не нашел в себе сил.       — Имя, — жестче высекаю я. — Немедленно.       Одна рука кукольно соскальзывает и повисает, костяшки об пол отбив.       — Бруно… — тихо мямлит Оливер.       — Мне это ничего не говорит, — окончательно вживаюсь я в роль ведущего допрос детектива. — Полное имя?       — Галь… Г-х… Гальярди… — И вторая створка ворот сдается: он сводит обе руки как-то нескладно, точно раньше они были на порядок короче, а что теперь делать с этими макаронинами, он понятия не имеет. Вокруг его глаз кожа красна, как от перцового баллончика, а на деле — всего лишь от слез. Под носом блестит. Омерзительно. Иначе человеческие жидкости сложно описать. Как другие вообще сами себя терпят. — Б-Бруно. Гальяр…ди… Ты же знаешь Гальярди?.. Все знают…       С расфокусированным напрочь взглядом он чешет макушку — и я явственно слышу: «Как вообще я мог в такую историю угодить?..» Отчего-то у меня относительно себя такого вопроса не возникает. Не было ни разу в жизни.       «Может быть, в этом и проблема?» — поднимает тонкие брови Лив, фарфоровым плечом припавшая к косяку. Сейчас мне не до ее самокопаний, и я продолжаю допрос:       — Просвети.       Он жует губы изнутри, без сомнений отгрызает по малюсенькому кусочку внутреннюю выстилку рта.       — Мне… нужны были деньги… Один… урод украл инструменты… И в этом был я виноват. Поэтому решить проблему тоже должен был я. Но мне не хватало, и я обратился к… Гальярди… Бруно — младший брат Анджело Гальярди. Про него-то ты слыхал?..       — Допустим, я не про кого ничего не слыхал. Дальше.       — У него подпольное казино под баром на юге города. И букмекерская контора. У Анджело, не у Бруно… Это настолько серьезный человек, что люди из окон выпрыгивают насмерть, узнав, что он их разыскивает…       — И поэтому ты обратился к нему за кредитом? Чтобы бонусом к деньгам вид на город сверху заценить?       — Я не к нему обратился, а к Бруно!..       Я отшатнулся на стуле, когда Мут резко вскочил. На секунду мне показалось, что он вот-вот бросится на меня; глядеть на него снизу вверх было так некомфортно, что проще было забить его стулом, чем это терпеть… Но Оливеру везет: он начинает ходить передо мной взад-вперед до того, как я успел принять это решение.       — …Бруно — шишка гораздо меньшего порядка! Он всегда давал студентам в долг! С огромным процентом! — но на четко обговоренный срок! Он по-честному поступал!..       — Почему ты орешь? — Сверла в обоих моих висках тотчас начали свою работу.       — А сам-то как думаешь?! Мы договорились на конкретную дату, через два дня после концерта, для которого и нужны были инструменты! После которого нам бы заплатили, и я смог бы рассчитаться с Бруно! Но концерт перенесли! Деньги будут только через неделю!.. Я…!       Я чувствую себя единственным зрителем в театре одного актера. В сплошной темноте с принесенного из дома стула я смотрю на замеревшего Оливера, освещенного далеким широким прожектором. Его руки полусогнуты, тело покачивается, ведь замерло посреди одного шага, достаточной устойчивости так и не достигнув. В миг, когда в лицо ему впился яркий белесый искусственный луч, он наконец осознал, что на его глазах погиб человек. До этого момента он следовал шаблону, перенятому из фильмов. Массаж сердца. Скорая помощь. Когда я оттаскивал его от подворотни и самой возможности за шаблон держаться, он терялся в пространстве — слепо блуждал в самом себе. И лишь восстановив причинно-следственную связь, цепочку событий, что привела его в руки подчиненных успешно почившего Бруно, Оливер смог восстановить поврежденное сохранение. И игра началась не с того момента, с которого он готовился морально продолжить играть.       — Ты расстроен, зол и шокирован тем, что твоя оплошность убила Бруно? — нахожу я верную комбинацию слов.       Его глаза расширяются, округляются, в то время как сердце сжимается и тянет ребра за собой гравитацией черной дыры.       — Что ты такое говоришь?.. — покачивает он головой, не сводя с меня перепуганного до смерти взора.       — Вместо того, чтобы принять ответственность за свою ошибку, ты строил из себя жертву там, в подворотне, вынудил Бруно проучить тебя, а значит, все, что там случилось, твоя вина, ведь следует именно из твоих решений и поступков.       Оливия смотрит на него со сверлящим мне затылок сочувствием, обняв себя за такие же острые, как у него, локти. Оливер опадает обратно на пол, ноги и руки широко разведя. Его перекошенное шоком лицо неподвижно, голова чуть склонена к правому плечу, отчего мне кажется, что это манекен в весьма нереалистичной позе.       — Сделанного не воротишь. Бруно не был святым и заслужил все, что с ним произошло. Теперь нам надо вместе выпутаться из этой истории. Понимаешь?       «Сделанного не воротишь, — ветряным колокольчиком отзывается Лив. Ее ледяные кафельные пальцы сжимают мои плечи, и я ощущаю этот холод даже через несколько слоев ткани. У самого моего уха она распахивает губы, но вместо голоса первое время я слышу только гулкий хруст каменных стен. — Поздравляю. Ты пробил проход. А дальше ты что с ним будешь делать?»       Ясное дело. Если Оливер будет верить в то, что несет ответственность сам, то не пойдет сдаваться в полицию, не потопит меня вслед за собой. На одном разговоре моя работа, понятное дело, еще не закончена, но это хороший план. Так я оставлю все на своих местах. Я уже сегодня потерял карандаш, я не хочу никаких изменений.       «Теперь ты — по ту сторону его личной стены. Все, что отныне он сделает, будет твоей ответственностью. Правда забавно? — змеями поползли ее руки поверх моих ключиц. — Что для того, чтобы стать для кого-то родителем, не обязательно его рожать — достаточно разломать и собрать кое-как заново…»