Сквозь стену кровавой рукой

      Под монотонное журчание суховатого женского голоса, тянущего лески во все стороны с пятака между доской и передними партами, я проделываю мысленно тот же путь, что и в сегодняшнем сне. Носом раз за разом — бесконечно — утыкаюсь в сплошные стены.       Голый подвальный бетон. Сырой. Шершавый. Ледяной.       Противоестественно под давлением моих уже довольно взрослых пальцев камень мнется и плавится, будто не успевшая застыть после гончарного круга глина. Прорывать себе проход не сложно — если всего раз. Но едва я преодолеваю лаз, взгляд упирается в новую стену, практически идентичную предыдущей.       Снова скрести пальцами толстенный пластилин, новая нора — чтоб за ней опять оказаться в том же положении. Отличия первой стены от второй грубому человеческому глазу не заметны, но через пару десятков преград я начинаю видеть проглядывающую крупную сетку, утолщающийся узор кафельных плит, подменяющих бетон, прорывающихся в мою недореальность.       Через сотню стен я уже и не могу вспомнить, как выглядела самая первая из них. Пальцы болят, однако по-прежнему справляются со снежным кафельным глянцем. За первым слоем плитки следует обязательно второй, и третий, и четвертый — и так во всю толщину упорно перерождающейся стены. Каждый последующий слой багровее. Всякая новая стена сырее прошлой, ярче марает краснотой ничуть не израненные подушечки пальцев, и все ж от напряжения поющие маловыносимой костной болью. Я точно знаю, чья это кровь, но стараюсь во сне не думать об этом, наученный опытом: стоит ее имени прокатиться громом в моей голове — опора под ногами за мгновение взрывается густым бордовым потоком, и я просыпаюсь, утонувший, захлебнувшийся металлом и солью. Так что на мыслях моих — тугой хомут, пока пальцы продолжают рвать стену на тяжелые сопливые ошметки. Прочие стены на этой толщине уже кончались, пускали с прохладным воздухом иллюзию победы, и в этот раз я жду того же. Вот только вместо пустоты под последней соскребаемой мною плиткой… самой середки ладони касается нечто… горячее. Мягкое. Нежное. Бескостное, колышущееся, быстро пульсирующее во всю мою плоть разом. От отвращения я отдергиваю руку, не успеваю даже вдохнуть — на барабанные перепонки тотчас обрушивается шум кровавой толщи, что, подобно морской волне, накрывает меня, рвется вверх, на многие-многие ярды! — бывалому моряку не всплыть, а мне и подавно.       Стул гулко топает тонкими стальными ногами перед моим столом. Я вздрагиваю не от этого звука, повторяющегося с шелестом одежды по небольшой — как школьный класс — аудитории, а от внезапности обрыва сна. Дергаюсь всем телом, совсем как в постели утром, поджимаюсь на секунду, точно по-животному готовясь к прыжку.       Похоже, малоэмоциональное недоумение на моем лице вполне читается:       — Задание в парах, — поясняет приставала с подвижной мимикой, большим пальцем указывая назад через плечо. Там молодая (и уже посеревшая от эмоционального перенапряжения) преподавательница рухнула на стул за стоящим у самой стены столом, в телефон вцепилась как в капельницу, без которой вот-вот откажет жизненно важный орган. — Совместный реферат, доклад по нему к следующему практическому занятию и презентация.       Он садится напротив так, словно я пригласил его, но передняя вставка парты мешает уместить хоть куда-то длинные тонкие ноги во втридорога состаренных джинсах. В тонких подобранных в хвост каштановых волосах пурпурные и вишневые пряди — вторые мне не нравятся особенно жгуче: будто потоп из сна сумел забрызгать его голову, а значит, был настоящим. Нечто мне неподвластное, с чем справиться, как ни старайся, не выходит, — этого мне еще не хватало.       Его тонкие светлые губы активно двигаются, брови ходят ходуном, кисти жестикулируют. Мне сложно сосредоточиться на излагаемой им теме задания; на лбу у линии его волос зачинается желтая заря: пшеничные волосы только-только начали отрастать, подвинули шоколадную, сливовую и баклажановую краску на десятую часть дюйма, отчего крашеная шевелюра стала выглядеть — сугубо для меня — откровенно съехавшим париком. Если сейчас я за раз вырву ему все дизгармонирующие патлы, смогу делать это задание один? К чему насильная академическая социализация, разве она не должна была навсегда остаться в прошлом? Это же колледж, а не школа. Дешевый общественный колледж, что сильно сказывается на обучающем процессе, но место дороже, престижнее, с программой обучения подлиннее, при этом без вороха имеющегося здесь академического шлака (чисто чтоб лишними предметами расписание студентов забить), мне и не требуется: два года потерпеть творящуюся здесь вакханалию — смогу стать чертежником и с ухабистой проселочной дороги с ее непредсказуемыми поворотами, скрывающимися за деревьями да шестифутовыми кустами, съехать на надежный ровный асфальт. Понятия не имею, зачем я вообще существую, но если уж и идти неведомо куда, то хотя бы по стабильной, предсказуемой дороге.       Мой вынужденный партнер по проекту наконец умолкает. Листок с фамилиями доходит до нашего стола. Он берет бумагу, что-то говоря девушке, лист передающей. Наверное, даже имя ее знает. Имена вообще всех в группе. Социально зависимые люди такие странные.       Автоматический карандаш в его пальцах царапает бумагу, жирная темная нить складывается в имена и фамилии. Я смотрю на список вверх тормашками, ошибка заметна и так. Он хочет передать лист на соседний стол — я успеваю выцепить бумагу.       — Ау, — беззлобно роняет он и припадает губами к получившемуся порезу. — Что случилось?       Вместо ответа я ластиком и карандашом исправляю собственное имя. Теперь под его «Oliver Moot» значится «Luis Sheen», а не «Louis…». Не спешу передавать лист дальше: пусть запомнит, чтобы на всех титульниках не пришлось потом исправлять.       — А почему твое имя так необычно пишется?.. — подпирает он голову ладонью, словно смотрит не на мертвую бумагу, а на экран планшета с включенным кино.       — Испанское.       Мой голос чуть хрипит: не помню, сколько дней назад я говорил в последний раз. Дома, к счастью, можно обойтись без этого; на учебе — когда как. Однажды я смог молчать пять дней подряд. Надеялся дотянуть до рекордной недели, но прицепился прохожий в магазине, а посылать прочь телепатически пока не выходит, несмотря на все тренировки.       Мут предлагает подумать над темой доклада — я влет притягиваю архитектуру еще и сюда. Если пихаешь свою специализацию в любой предмет, подкармливаешь ощущение, что в ней имеешь прогресс. Мут соглашается, но если б отказался, я бы молча сделал отдельный, индивидуальный проект. Лив всегда настаивала, чтобы я пытался влиться в общество людей эмоциональных, сойти за своего, — может, кому-то это и нужно, мне — нет. «Они будут считать тебя странным, поломанным…» — пусть. «Они будут бояться тебя и тебя презирать…» — а в чем проблема? «Они не будут тебе помогать…» — я сделаю все сам, что бы ни требовалось. Я не настолько глуп, чтоб через самообман пытаться убедить себя в своей нормальности, и не настолько слаб, чтобы ломать себя ради становления частью безликой группы. Для меня все люди безлики. Тусклый размытый окружающий мир.       — Скажи свой номер. Сможем обсуждать проект в сети.       — У меня его нет.       Он смотрит на меня так, словно я сознался в убийстве того педофила.       — Потерял телефон?.. Украли?..       — Просто нет.       — В смысле?.. — Мут растерянно хлопает глазами, хмурит брови в непонимании. Наверное, для современного человека отсутствие смартфона, даже допотопного мобильного, выглядит как приход работника в офис в мантии до пола и остроконечной шляпе. Но зачем мне телефон? Для рефератов, презентаций, поиска информации дома есть компьютер; звонить мне некому, серфить Интернет неинтересно. Игры? Какая чушь. Музыка? Она для меня как удары двух крышек от мусорных баков друг об друга. Карты? Я заранее смотрю на компьютере, куда завтра надо будет идти. Общение? Уже не смешно. — А как же тогда с тобой держать связь?       Никак. В этом вся соль.       — Будем обсуждать проект при личных встречах в колледже.       Занятие подходит к концу. Внутренне я ликую — от непрерывного взгляда мне в глаза дискомфорт взлетает до небес. Однажды, еще в школе, в медицинском кабинете я случайно подслушал разговор Оливера и его матери. Полушепотом за ширмой она просила сына «быть к бедному мальчику» повнимательнее, постараться подружиться. Смерть обоих родителей, похищение, гибель сестры, конечно, довольно серьезные, весьма тревожные события в любой человеческой жизни, но больше ту женщину волновало то, что я держусь особняком. И школьных учителей. И одноклассников. И колледжевских преподавателей. И одногруппников…       — Хочешь, посидим где-нибудь, обсудим реферат? Поедим вместе.       …Ну вот опять, а я о чем…       — Нет.       Тетрадь, пенал ныряют в маленький узкий рюкзак. Из аудитории я выхожу первым. Встраиваюсь в шумный поток колышущейся человеческой массы. Думаю, глухим существовать в этом мире полегче…

***

      Ресурсы мои таят. Голова пульсирует в висках и затылке. В пустом голубоватом туалете, прислонившись к раковине бедром, я привычно пережидаю бурление биомассы за дверью. Иногда это занимает немало времени. Но вот наступает долгожданная полутишь: когда лишь припозднившиеся, одинокие шаги разносятся эхом по испещренным закрытыми дверями коридорам.       По пути к выходу из здания я практически никого не встречаю, а пробегающие мимо незнакомцы настолько же в мыслях об опоздании на начавшуюся пару, насколько и я внутри себя, так что никто из нас друг друга, считай, и не видел.       За тяжелыми наружными дверями внешний мир заливается в ухо гнетущей водной толщей. Справляюсь. Знаю, кому-то помогают наушники, но музыка для меня — фактор еще более раздражающий, так что это не вариант. …Хотя, быть может, с шумоподавлением купить? — не обязательно же их куда-то втыкать, что-то включать…       Как, в общем-то, и всегда, я не замечаю, как прохожу целый квартал — и ноги сами врастают в тротуар напротив здания старшей школы, мало чем отличающейся от близнеца для малышни. Казалось бы, те же кирпичи, та же архитектура, даже планировка этажей практически идентична, — но сколько же дискомфорта мне доставил безвозвратный переход из одного здания в другое. Терпеть не могу перемены: как повернутый тупой стороной топор, они обрушиваются за руки и ноги — недостаточно остры, чтобы раз и навсегда обрубить конечности, лишь ломают их, дробят кости, оставляют беспочвенную надежду на возврат к еще совсем недавно привычной норме…       «Ты не умеешь отпускать прошлое…» — безлико улыбается неубиваемая клеточка самой отдаленной части мозга и своим присутствием, наличием голоса, наглухо подтверждает сказанное. Я ошибся. Пошел в сторону детской привычки, а не автобусной остановки. Пришлось поворачивать и шагать обратно. Дальше, за вытянутое, как упавший наземь круассан, бежевое здание городской библиотеки. К ее дальней стене прилипла темно-серая каменная типография. Низкая широкая темная арка, ее начинавшая, создавала иллюзию тягучести, пластичности камня — словно типография старалась оторваться от библиотеки, как жвачка от подошвы башмака, и вот-вот ей это удастся. Автобусная остановка чуть поодаль, ближе к противоположному концу типографии; я вижу цель; проезжающие мимо авто размываются, как если бы кто-то по чудовищной неаккуратности провез рукавом по только что нарисованной картине. Тротуар пуст, темен от недавно приземлившейся влаги. Воткнутое у остановки дерево тяжело шелестит на ветру, силясь стряхнуть капли с просевших листьев. Еще шаг-другой, арка останется у меня за спиной, но — глухой стон боли и шелест ткани по камню перекрыли неразборчивый шепот листвы. Я останавливаюсь прямо в середине шага — с недостигшей асфальта подошвой — и поворачиваю голову.       Пасмурный свет заскакивает под арку треугольником и заходит совсем не глубоко, однако кончик его все же подчеркивает для меня выражение муки на давно знакомом лице. Держась за ушибленный живот, Оливер Мут съезжает по стене на землю, где, на корточках, застывает — в окружении трех пар мужских ног.       Стоящий ближе всего к выходу постоянно озирается, нервно и дерганно.       Самый дальний, держа руки в карманах черных — у всех троих как на подбор — джинсов, то и дело со злокозненным оскалом на остром треугольном лице посматривает на среднего, отзеркаливает малейшее движение его головы. Да, там есть что зеркалить.       С выбритой головой почти под ноль, средний, явно их вожак, задирает нос так высоко, что из-за подбородка едва видит Мута, надо думать. Подворотня работает как рупор, до меня беспрепятственно долетает его речь, самоуверенный, полный насмешничества голос:       — …ты же это понимаешь? Как мы можем полагаться на твои слова о «денежных концертах», тем более если срок уже прошел?       — Выст…пление перенесли… — пытается прийти в себя от яростной боли в печени Мут, не подымая глаз с асфальта. — Это не я сделал, а клуб…       — Да мне насрать, — совершенно спокойно отвечает вышибала. Его голос не пробирающе низок. Комплекция — столь же не брутальна, как и у Мута. И все-таки ему не нужно прикладывать усилия для того, чтобы страх переполнил Оливера, зацементировал изнутри пальцы на его обнимающих живот руках. — Я предупреждал тебя, что задержек мы не потерпим. Ты клал на это болт.       — Н-нет… Нет-нет… я бы ник-когда… — ползет по стене вверх Мут, не столько мотая головой, сколько ею дергая, точно в нервном тике тряся.       — …Или, может, забыл? Я знаю хороший способ помочь запомнить.       Щелк — перочинный нож. Блик с лезвия не успел слететь на пыльную бугристую каменную кладку, а колени Оливера уже тряхнуло в первый из множества раз.       — Парни, держи его. Сейчас оставим напоминалку.       Я иду вперед. К стеклянной автобусной остановке, исписанной уродливыми нечитаемыми граффити. У края проезжей части стоит темноволосая девушка, но в остальном — никого. Если ей никто не позвонит, можно будет подождать автобус в благодатном молчании.       «Луис…» Мне не надо оглядываться, чтобы увидеть черно-белую клетчатую юбку да скрещенные под грудью тонкие бледные руки. Чего тебе надо? Я еду домой. Как и каждый день. Из недели в неделю. Из месяца в месяц. Из года в год.       «Луис…» — строже на порядок повторяет она. …Ему ничего серьезного не угрожает. Он задолжал кому-то денег, не отдал вовремя и теперь расцветится парочкой шрамов. Жизнь — череда уроков. Меня касаются только мои уроки.       «И ты сделал вывод из своих?.. Серьезно. Что происходит с людьми, которым «ничего серьезного не угрожает», лишь череда жизненных уроков?..»       Я слышу как капает кровь. Затылком я вижу ветвистый рисунок подтеков, тянущийся из-под ее косой юбки, из вспоротого бедра. Последняя стена из привязчивого сна на месте, проглядывает через прозрачную перегородку автобусной остановки. Вот только теперь не я пытаюсь ее преодолеть, а нечто по ту сторону кафеля, глины и кровоточащей плоти ритмично бьет в поддающуюся все лучше и лучше преграду…       Я подхожу к девушке на остановке твердо, практически зло. Автоматический карандаш летит на дорогу — стратегическая жертва, хотя, может, смогу позднее его забрать.       — Это не Вы уронили? — Стоя позади, я касаюсь ее справа намеренно отчетливо, с нажимом — в ту же самую секунду левой рукой вытягиваю из кармана ее джинсов тонкий черный глянцевый смартфон. Из-за прикосновения к правому боку она вообще не обратила на кражу слева внимания, телесный дискомфорт сузил фильтр тактильного восприятия.       — Эм, нет.       Едва она договаривает, машина щелкает мой карандаш, как каток — грецкий орех. Пластик миниатюрно взрывается осколками, кнопка отлетает к середине дороги. Не думал, что авто проедет так близко к тротуару… Жертва точно того стоила?       Быстро иду назад с украденным смартфоном. Разблокировать мне его не нужно, лишь бы экран светил в лицо, имитируя мою увлеченность. Периферическое зрение выкручено вниманием на возможный максимум: несмотря на ослепляющий яркостью девайс, намеренно — театрально — сжатый обеими руками, свернувший в подворотню, я прекрасно вижу слева поглощенную происходящим четверку. Двое крайних подпевал держат руки Оливера распростертыми, словно деревянный крест и Голгофа — тут же, за углом. Мут рычит сквозь зубы, сквозь слезы, бессильно дергается в тисках. Голова его боком прижата к стене широкой ладонью мелкого босска, ниже коей лезвие вырисовывает на щеке последнюю букву слова «ДОЛГ».       Не то чтобы у меня есть план. Но его очертание. Хотя бы один из них должен отделиться от группы. Поравнявшись с ними, я направляю погасший телефон в сторону роняющего капли крови на плечо Мута.       — Я все снимаю. Прекратите немедленно, — как выпускник максимально дерьмового актерского кружка заявляю я.       «Скажи, что вызвал полицию, — из-за плеча рекомендует Лив. — Ты же хочешь, чтобы они ушли?..»       Хрустит трещинами кафельная плитка. Сквозь них пробиваются алые потоки, слабые, местами пузырящиеся. Недостаточные.       На меня оборачиваются все. Один из крайних даже делает полушаг, но бритый парень моих зеленых лет, то ли предугадав это, то ли услышав, останавливает «коллегу»:       — Держите первого сопляка: со второй его щекой я закончу, как только эту ситуацию решу.       Не сводя с меня широко открытых серых глаз под прямыми напряженными бровями, он идет в мою сторону, и мне начинает казаться, что я смотрюсь в зеркало. Его тянет ко мне так же, как меня в эту подворотню; как запахи ведут волков чрез лес в непроглядной, безлунной ночи. Я не вижу кафельную стену за его спиной, но чувствую, что и там она присутствует. То, что толкает его в спину, что двигает его вперед. Толстые подошвы его высоких мощных сапог наступают на старые бутылочные осколки, и те с хрустом сразу сдаются. Оливии нравилась такая же обувь. Интересно, как выглядел бы ее парень. Наверное, так.       — Герой, типа? — с глубокой, хоть и мало выраженной улыбкой спрашивает он, по-прежнему выигрывающий в гляделки.       — Нет… — честно отвечаю я. Сжимающие все так же неразблокированный смартфон руки фальшиво тряхнуло. «Мне страшно» — это ж так выглядит? Может, колени чуть согнуть? — Я удалю видео…       — А давай-ка я его удалю. Сам. — Он протягивает свободную ладонь, чтобы я положил на нее современный оброк. В другой его руке подремывает открытый нож: чуть позади противоположного локтя, заметно ниже. Я не понимаю человеческих эмоций, но механизмы внутренних фильтров для меня как на ладони — куда медленно и плавно я послушно кладу чужой смартфон.       Уголки его губ двинулись вверх, когда стекло корпуса коснулось кожи. Он не успевает (а может, и не хочет) перевести взгляд на полученную добычу, смотрит мне в глаза, когда руки мои движутся вперед. Отдергивает левую, наивно полагая, что я пытаюсь вернуть смартфон, и в этом его фатальная ошибка. Обеими руками я хватаю его за правую кисть и резко поворачиваю ее против часовой стрелки, точно круглый водопроводный кран. Готов поклясться, я услышал щелчок: не то вышедшего из нормального положения сустава, не то лопнувшей связки. Нож падает на асфальт, воздух вспарывает громкий крик, своей внезапностью обезоруживающий на секунду-другую двух пленителей Мута. Правая кисть моего соперника ладонью теперь смотрит вправо. Он роняет и смартфон, хватает меня за горло. Пока хватка его не успела стать моим якорем, я отталкиваюсь от земли и заваливаюсь вместе с ним. Гравитация прижимает меня к нему чуть ли не вплотную, и вторая кисть его, вмиг согнувшаяся куда дальше анатомического предела, подобного сплющивания тоже не выдерживает. Больше он не держит меня за горло…       Но вспышка несбыточности разрядом коротит мои мозги.       Я вижу старый протертый темно-зеленый диван, коего у нас дома никогда не было.       Этого парня, лежащего на помятых подушках. Голова затылком упирается в подлокотник, оттого шея неудобно согнута, но иначе ноги на диван не помещаются.       «Нашла!» В руках Оливии, возникшей в углу глазка моей неподвижной камеры, телевизионный пульт. С непосредственностью девчонки — обыкновенной, наэлектризованной радостью, — Лив чуть ли не запрыгивает на своего бойфренда, укладывается между ним и диванной спинкой, оставляет руку и ногу поперек его тела — помечает свою новоиспеченную, столь долго желаемую собственность. Электрический свет от телеэкрана слабо озаряет их лица, умиротворение, противную для меня, но такую нормальную слащавость в глубине их мерцающих глаз…       …Больше он не держит меня за горло. Но за горло его схвачу я…       Мне показалось, что энергия из каждой клеточки моего тела, на девяносто процентов тем самым меня обездвижив, в одно мгновение перекочевала в челюсти — и я со звериной силой схлопываю их на жесткой глотке незнакомца. Хрящ трахеи хрустнул. Его грудь подкидывает чуть вверх. Гонимый этим «признаком жизни», я вгрызаюсь в его шею вновь, уже левее — и под клыком вместе с кожей лопается артерия.       Светло-красная горячая струя окропляет мое лицо, когда я отдергиваю голову. Мягкость кожи меня отталкивает, от призрачного эха ее консистенции на моем языке, меж сжимаемых зубов, меня мутит. С залитым кровью лицом я сажусь и приглядываюсь: кровь из артерии бьет по диагонали тонким фонтаном, серые глаза уперлись в свод арки. И оттуда уже — никак и никуда.       Лив…       В поисках ее надзирающего отзвука я смотрю налево — и встречаюсь с шокированными глазами трех незнакомцев. Именно трех: таким я Оливера никогда прежде не видел. Пока с паническими воплями двое его обидчиков бегут прочь, Мут ватно съезжает по стене. Асфальта касаются его костлявые колени. Не моргая — изо всех сил стараясь не сохранять представшую пред ним реальность, — Оливер смотрит на первый труп в его жизни.       Труп, который сотворил я.       …Значит, Оливер теперь — нежелательный свидетель…