Человек третьего пола

      Бойкая и хрупкая девчушка с каре до плеч, в спортивных штанах и водолазке сидит на траве с кучей шумных и неугомонных мальчишек. Несмотря на ранний пубертатный возраст, они уже не дети. Потягивают дешевый алкоголь, курят сигареты, забивают косяк. Они сбежали от взрослых, от запретов, от идиотизма окружающих.       — Муни, Муни! Будешь еще сигу?       — Давай!       — Ты уже сколько курить бросаешь?       — Не твое дело, Кайто! — девочка пафосно делает вид, что ей все равно, хотя на душе мерзко. Они просто куча ублюдков, самцы человека, которые хотят ее выебать. Уже бы это сделали, если б не ее твердый характер. Они ее били, и не раз. Отцу на тот момент было уже все равно на семью, мать приходила и жаловалась учителям, но те просто написали заявление для отчетности и забыли. Школа — это гетто для детей, а учителя — озлобленные тюремщики. Муни сбегала из школы домой, чтобы не терпеть унижение и долбоебизм одноклассников, и из дома в школу, чтобы не видеть раздор и ругань в семье. Но теперь она вынуждена быть с ними. Ее оставили после уроков. Специально, хотя она ничего не сделала, просто делала задания медленнее остальных и спала на парте. Она не виновата в этом, ведь ее маленький брат всю ночь плакал и истерил, не давая ей спать. И вряд ли можно быть собранным, если к тебе весь урок придирается учитель, а быдло ржет и пытается прилюдно облить тебя дерьмом.       — Шлюха, соси большой и вкусный! — он ей орет это прямо в лицо.       — Лесбуха ебанная!

***

      Муни не помнит, как оказалась на улице. Солнце ласково грело ее кожу, была весна, однако вместо цветущей сакуры везде валялись лишь кучи мусора и грязи. Она свернула на соседнюю улицу и подошла к хорошо знакомому дому. Отец дал ей поручение отнести вещи и продукты одному своему знакомому. Она относила их каждое утро. Однако лишь она одна знала, что происходит на самом деле. Девочки, подвергающиеся насилию, вопреки ожиданиям, не всегда могут сказать об этом.

***

      Он вежливо приветствует ее, но ведет себя сразу как-то странно. Неестественно. Нет эмоций, нет мимики. Рептилоидное поведение, образно говоря. Словно на что-то намекает сразу и беспрекословно. Она ставит на пол коробку с вещами. Подходит к нему и встает на четвереньки. Она снимает белье и наклоняется. Мерзкое ощущение, если честно. Телу приятно, но это не более чем реакция. Он гладит ее пальцами там, просовывает внутрь, и Муни слышит, как он надрачивает за ее спиной. Конечно, равзе у импотента может встать на гермафродита?.. Когда всё заканчивается, он небрежно вытирает руки о штаны и так же небрежно бросает ей несколько йен.       — Ты заслужила, — говорит он. — Хорошая девочка.       «Хорошая девочка». Ее просто передергивает от этих слов. Конечно, Муни прекрасно знает, что она не совсем девочка. Или совсем не девочка. Но этому ублюдку об этом знать не обязательно. Она с детства ненавидит подобные обращения. От кого бы то ни было. Даже от нормальных людей. Может быть, потому, что просто никогда не знала, что такое нормальное обращение, забота и любовь — в ее семье этого точно не было. Может быть, именно поэтому ей нравится тусоваться с бандой слабоумных отбросов и слушать, как они унижают ее прилюдно. Чтобы хоть как-то почувствовать себя живой.       «Я не хороший…»       «Не называй меня хорошим.»       Что-то проскальзывает на периферии сознания, что-то тревожное, темное и неуловимое. У нее это не в первый раз. Будто бы углубилась в свои мысли и не замечает ничего. И только теперь видит, как на нее оборачиваются люди.»       «Я что, сказала это вслух?»       «Нет, это я, я говорю с тобой… я был с тобой с самого начала…»       «Кто…ты?»       …Голос в ее голове.       Да, именно голос. Мягкий, низкий и обволакивающий. Она называла его просто Голосом, у него не было имени. Тем более обличья. Тогда ей казалось, что это что-то темное и глубокое оберегает ее; отчасти это было и правдой. Ей он казался единственным добрым существом среди всех этих нелюдей. Муни не рассказывала о голосе никому. Еще не хватало ей лечь в психушку. Только вот голос в голове не мог ее защитить ни от старого педофила, ни от издевательств мальчишек, ни от бессердечия родителей. До поры-до-времени. Ведь Голос был, так же как и она, еще совсем юн и довольно слаб. А может, Муни даже не подозревала о его скрытой силе. Она помнила о нем лишь непосредственно в те моменты, когда он заговаривал с ней; чаще всего это случалось после очередного визита к Хиро-сану. В такие минуты ее рассудок словно бы заволакивала сладостная тьма. Она переставала вообще что-либо чувствовать, будто в сознание впрыснули парализующий яд. А потом все проходило. И она начисто забывала о том, что мгновение назад с ней вообще говорил какой-то Голос. Но визиты к Хиро-сану забыть нельзя. Невозможно.       Когда это всё стало совсем невыносимым, она пыталась сказать отцу, конечно же, пыталась. Но он ее не послушал.       «— Папа, я больше не хочу ходить к Хиро-сану… Он нехороший.»       Но после этих слов отец разозлился еще больше. Он ей не поверил, устроил ей взбучку, сказав, что она все придумывает и что если не будет его слушаться, то ей будет только хуже.

***

      Вероятно, вы даже осуждаете меня, но тогда я не знал, что делаю. Я был заложником ситуации. Конечно, можно было бы пойти в полицию, но я был слишком напуган. Мне было слишком стыдно. И я научился извлекать выгоду из своего положения. Я мог бы избежать этого всего, но не стал… или не захотел. Каждый раз, когда это происходило, у меня как будто переключалось сознание, я словно превращался в холодную и расчетливую машину с полным отсутствием страха, боли, совести и стыда. Я ничего не чувствовал во время этого, я ничего не чувствовал после. Я ложился под старого педофила, получая за это деньги. Грязные деньги. Но никому не было дела, откуда они у меня появились. В конце концов, я мог купить на них что-то, пойти потусоваться куда-нибудь и забыться, хотя бы на время. Моей семье все равно было на меня наплевать. И потом, раз уж я получал за свое унижение хоть какую-то компенсацию, то можно было его потерпеть, стиснув зубы.       … Пока однажды всё не рухнуло окончательно, бесповоротно и в один миг.       Это произошло внезапно и неожиданно. Хотя на самом деле я подсознательно чувствовал, что всё к этому и идет — отец с матерью несколько недель подряд постоянно ругались, таскались по судам и обсуждали дележку имущества. Я, несмотря на свой очень юный возраст, прекрасно понимал, зачем все эти разговоры и к чему все идет. Но до последнего игнорировал реальность. Чаще всего по вечерам после школы я просто закрывался по вечерам в своей комнате и плакал, я не хотел и не мог видеть это дерьмо. Не хотел сознавать, что все это происходит со мной. Пока в один прекрасный день отец просто не собрал вещи, сказав, что ему надоело это терпеть, и не уехал в неизвестном направлении вместе с моим младшим братом.       Мы с мамой остались одни.       Я помню то время как в тумане. Помню, что на какое-то время просто перестал ходить в школу из-за событий в семье. Единственное, что было в этом хорошего — мне больше не нужно было навещать старого педофила. Я вообще не видел его с тех пор, возможно, его уже увезли в места не столь отдаленные. Мать тяжело переживала расставание. Я видел, как ей с каждой неделей становится все хуже и хуже. Пока однажды врачи не поставили ей смертельный диагноз. Тот самый ужасный и неизлечимый вирус коснулся и нашей семьи. Нас, которые никогда не были отбросами, наркоманами и алкоголиками.       От него не было лекарства. Были лишь средства, которые могли замедлить развитие болезни, но исход был неизбежен. Заболевший человек оказывался навсегда обречен.       …Душевные страдания провоцируют болезни тела или физическое расстройство приводит к нездоровью духа?.. Увы, не мне знать ответ на этот философский вопрос. Тогда я не мог ничего сделать. Я бросил школу, пытался подрабатывать, чтобы помочь маме — но какие копейки может заработать ребенок в моем возрасте?       Я работал на износ, на самых отвратительных, дерьмовых и низкооплачиваемых работах — ведь ничего другого и не светило человеку моего возраста. К тому же я не имел опыта, беспощадно тупил и делал норму медленнее остальных, а иногда и вовсе не делал. За что меня нещадно штрафовали. И каждый штраф отражался на моей коже новыми порезами и шрамами. Ведь каждый штраф неизбежно приближал смерть моей матери, а значит, приближал тот час, когда я неизбежно останусь сиротой. До сих пор я жалею об этом, и смотрю на свои давно зажившие, но все еще явственно видные следы от ножа на руках и бёдрах. Ненавижу это дерьмо. Если бы у меня была возможность, я бы все изменил. Членовредительство — не выход. Но тогда я об этом не знал. И продолжал беспощадно наносить себе кровавые раны, любуясь результатом. Я закрывался в ванной и полосовал себя складным ножом так, что потом было больно спать на боку и больно ходить. Я с наслаждением видел, как льется темно-алая кровь и уродливо обнажается бледная плоть, белое мясо. Само наказание я считал праведным и совершенным. Я позиционировал себя как мученика, виновного во всех смертных грехах, которому нужно пройти испытание и принять наказание, чтобы излечиться. И я наказывал сам себя. Я думал, что если я приму это наказание, то я искуплю свою вину. Я считал себя виноватым во всём. В том, что я родился гермафродитом, в политических дрязгах, в том, что мой отец ушел, в болезни матери. Все из-за меня. Однако маму было не спасти. Так что я мог лишь беспомощно наблюдать, как единственный дорогой мне человек просто сгорает на глазах, ненавидя себя за это. Это я, только я и никто больше был виноват во всем. Я свел ее в могилу собственными руками.       Я до последнего надеялся на что-то. На что?.. Все уже было предрешено. Человечество, находясь на пике своего развития, придумало айфоны, костюмы от Гуччи и роботы-пылесосы, но так и не сумело изобрести лекарство от самых страшных болезней. Моя мать умерла, чудовищная болезнь сгубила ее всего за несколько месяцев, так как она и так была ослаблена работой на износ и домашними делами. И это стало для меня концом. Во всех смыслах этого слова. Я помню, как к нам домой приходили оценщики имущества и работники социальных служб. Помню всю эту долгую и занудную возню по разным конторам и кабинетам. К моему несчастью, у матери не было близких родственников, кто мог бы взять опекунство надо мной; а у отца был очень хороший адвокат, и потому по документам получалось, что он отсудил у матери часть имущества и родительские права на младшего ребенка, а от меня и вовсе отказался. Я ему был никем. И по итогу меня просто отдали в приют. С этого началась моя суровая, ужесточенная и совершенно другая школа жизни.