Человек третьего пола

Я родился в самых обыкновенных трущобах одного самого обыкновенного захолустного японского городка. Не стану сообщать вам его название во избежание недомолвок, домыслов и случайных совпадений — ведь целью моего рассказа не является кого-то обидеть. И… да, я родился девочкой. Самой обычной девочкой, каких тысячи. Хотя нет, не самой обычной. Вы ведь наверняка знаете, что человеческий эмбрион на ранних стадиях развития носит признаки обоих полов, а клитор и пенис формируются из одной и той же ткани. Откуда же знаю все это я, спросите вы? О, уверяю вас, немного терпения, и все станет известно. Живя в двуполом теле, невозможно было не узнать о нем многое. Когда ребенок рождается, всего несколько сантиметров плоти определяют его пол. Чуть больше — значит, мальчик, чуть меньше — девочка. Однако бывают и такие, как я, которые «где-то посередине». Обычно у таких «неправильных» детей сразу после рождения с помощью операции удаляют признаки второго пола, того, который менее ярко выражен. Чаще всего это решают родители. Мне, наверное, просто повезло — то ли акушерка была пьяна, то ли халатные и безалаберные врачи просто ничего не заметили. А может, дело и не в халатности вовсе. Порой бывает, что подобные отклонения становятся очевидными только лишь к пубертатному возрасту, как в моем случае. А иногда случается и такое, что человек всю жизнь проживает, даже не подозревая о том, что он — не совсем мужчина или не совсем женщина. И только лишь не может иметь детей и подсознательно чувствует, что с ним что-то не так. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что, может быть, оно было и к лучшему — ведь они могли отрезать мне что-то не то и сделать только хуже. Но так или иначе, всё дело было в нескольких сантиметрах. Нескольких грёбанных сантиметрах, определивших всю мою дальнейшую жизнь. *** Мне «повезло» родиться в эпоху кризиса, от которого страна еще не успела оправиться, да еще и в одном из самых неблагополучных городов. Да, я знал, бывали города и хуже, в которых разрасталась преступность, бандитизм, мафия и наркоторговля, и тот, в котором жил я, был по сравнению с ними относительно спокойным, но тем не менее благополучным его назвать было нельзя. Несколько гражданских войн, финансовый кризис и эпидемия новой неизвестной болезни, напоминающей рак, расколола Японию на два отдельных государства — так называемые Центральный и Провинциальный государственные Альянсы Японии, или же сокращенно ЦгАЯ и ПгАЯ. В Центральный Альянс входили Токио, Йокогама, Осака и еще несколько крупных городов, образовавших независимый союз, в котором процветал технический прогресс, стремительно развивалась наука, образование и медицина, происходила тотальная роботизация и жизнь там больше напоминала фантастические картины третьего тысячелетия. Все же остальные мелкие города и районы, расположенные на отдалении от Центрального Альянса на островах, постигла печальная участь. Сильный упадок жизни сказался на всех сферах общества, навсегда разделив когда-то единую и развитую страну на два абсолютно разных мира. Провинции целиком и полностью поглотила бедность и разруха. Местные власти каждого из городов не могли, да если честно, и не хотели ничего сделать с наступившим хаосом. Все города были разрознены, каждый был сам за себя. Эпидемия привела к падению численности населения, что повлекло за собой сокращения рабочих мест, низкие зарплаты, развитие преступности и повальную бедность. Очагом происхождения инфекции стал один из городов Провинциального Альянса, и странная, страшная и смертельная болезнь стремительно распространилась повсюду. Внешние границы были закрыты. Но верховное управление ЦгАЯ не остановилось даже на этом. Они сделали все возможное, чтобы люди из провинций не могли попасть в Центральный Альянс и таким образом не распространили заразу в развитой части страны. Правительство возвело стены и создало внутренние границы, которые тщательно охранялись двадцать четыре часа в сутки, и даже если кому-то удавалось получить визу на жительство в одном из городов Центра, то чтобы уехать, нужно было собрать сотни документов и пройти столько же инстанций и медицинских обследований, а это стоило немалых денег. Которых у большей части населения, естественно, не было. Вход в «райскую жизнь» был только для избранных. Там, в столице, уже вовсю велись разработки лекарства от вируса, а может, оно уже было изобретено — я был в этом уверен. Но даже если и так, то правительству было совершенно невыгодно подвергать огласке эту информацию. Поэтому всем остальным была уготована участь выживать или медленно умирать в мире, и без того обреченном на гибель. Откуда взялся вышеупомянутый вирус, точно было неизвестно. Предполагали, что он возник из-за испытаний ядерного оружия, которые проводились в одну из гражданских войн. Другая же теория гласила, что вирус возник из нового наркотика под названием «красный туман», синтезированного в лаборатории. Однако это не подтверждалось, потому что из наркоманов заболевали далеко не все, а были и такие, которые годами сидели на фоге, как еще называли красный туман, и при этом оставались здоровыми. Но запретный плод сладок — поэтому фог в провинциях пользовался бешеным спросом и стоил недешево. Я и сам много читал об этом в интернете. Впрочем, в школах то и дело проводилась анти-наркотическая пропаганда и агитация о вреде веществ. Я относился к этому скептически — все равно не собирался употреблять. Это я тогда так думал. Наивный. Семья у меня была, ну, скажем так, небогатой. Если танцевать от абсолютной нищеты, то мы топтались где-то у порога бедности. В нашем крошечном городе, торчащем на отшибе Провинциального Альянса некогда одной из самых развитых и передовых стран в мире, рядовому гражданину даже не стоило мечтать о том, чтобы нормально заработать. Воротилы крупного бизнеса и разные важные шишки — и я сейчас говорю о бизнесе легальном, законном, — либо давным-давно посваливали отсюда в Центр, когда внутренних границ еще не было, либо и вовсе никогда в жизни не заезжали сюда. Да, были здесь те, кто пытался развивать свой маленький бизнес, но я уверен, он был на грани закона, а то и вовсе связан с мафией и наркоторговлей. Но о моем печальном опыте с ними вы еще узнаете чуть позже. Так вот, вернемся к моей семье. Денег нам вполне хватало на одежду, еду и недорогие лекарства, но о более престижных вещах, к примеру, новом холодильнике, капитальном ремонте, или платном обучении даже и не приходилось помышлять. Словом, это было то, что зовется «прожиточным минимумом». Для того, чтобы удовлетворить самые первые и самые бытовые и простые потребности. Однако дело в том, что у человека по природе своей есть множество желаний и целей, кроме банального «поесть и попить». И представьте себе, можно хотеть ездить на крутой тачке и путешествовать по Европе или Америке, и в этом не будет абсолютно ничего зазорного! Я много раз видел, как мои более богатые и обеспеченные одноклассники приезжали в школу на шикарных машинах (точнее, их туда привозили родители) и хвастались перед другими, скажем, часами или кедами за бог знает сколько тысяч йен, или еще какой-нибудь ерундой. Я завидовал им, но без злости, и мне было грустно, почему я не могу быть таким же. А ведь моя семья не могла себе позволить даже самый затрапезный автомобиль. Чем я был хуже их? Тем, что родился обоеполым? Но ведь даже я об этом узнал не сразу. У нас в школе был мальчик-инвалид, который прихрамывал и ходил с костылями, и все равно его любили родители и терпимо относились одноклассники. Семья того мальчика, впрочем, была все равно намного обеспеченнее моей. Вот вам и объяснение. Я с виду был здоровым и совершенно нормальным, но тем не менее люди почему-то сторонились меня. Богачи класса периодически поддевали меня своим шуточками, называя нищебродом и кем-то еще. Хотя у меня и в мыслях не было принижать их за показуху и хвастовство дорогими вещами, подаренными им родителями. Я вообще не видел смысла над кем-то издеваться специально. Я не обращал внимания, даже видя рядом с собой очень больных людей, душевно или физически, над которыми, наверно, посмеялись бы все остальные, но мне было не смешно. Однако и не грустно. Мне было… никак. В глубине души меня задевали шутки богатых одноклассников, но я старался не реагировать. Они даже не позволяли мне сидеть с ними за одним столом или стоять рядом с ними в коридоре, но мне и самому не хотелось быть рядом с такими людьми, поэтому я просто уходил подальше. Конечно, были в нашей школе и маргиналы, и дети из приютов, неизвестно как сюда попавшие, от которых несло подвалами и помойками, и которые вели образ жизни, что называется, «на дне». Им не зазорно было нюхать бензин и забивать косяки за углом, которые они выторговали у таких же маргиналов и бездомных, только уже взрослых. Иногда они звали меня с собой, но я открещивался, я всё же не считал себя отбросом. По крайней мере, на тот момент. Я мог бы порадоваться и понять, что я еще хорошо живу по сравнению с таким сбродом. Однако не в моих привычках было сравнивать себя с теми, кто был хуже, я ведь хотел быть лучше. Иногда я слышал от учителей, что деньги — это зло, что богатство развращает, но как средство для достижения целей само по себе может быть злом? Это ведь смотря какие цели. Дело не в самих деньгах. И можно быть каким угодно духовным и милосердным человеком, если тебе не на что жить, нечего есть и негде спать, ты можешь превратиться в ту еще скотину. Потом вы поймете, почему я так говорю. И ведь согласитесь, невозможно развратить того, кто уже развращен с рождения. В первые годы моей жизни, когда мать сидела в декрете, было особенно туго. Отцу приходилось вкалывать на заводе с утра до ночи, чтобы прокормить жену и ребенка. Но потом все как-то выровнялось. Я подрос, мама вышла из декрета и тоже устроилась на работу, и дела пошли в гору. До поры до времени. Я взрослел, ходил в школу — в детский сад так и не попал, ибо в бесплатных были километровые очереди, а на платные, естественно, у нас не было денег. Всё было нормально… до тех пор, пока родители не решили, что одного меня им мало. Вот скажите, чем надо было думать, чтобы завести второго ребенка, если ты и первого-то едва ли в силах обеспечить? Может быть, на родителей подействовала постоянная пропаганда повышения рождаемости из СМИ, ведь как вы помните, провинции после войн поглотил демографический кризис. Когда у меня появился маленький братец, я совсем не обрадовался этому. Я у родителей пополнения не просил. Лучше было бы, если они завели кошку или собачку — от этого хоть меньше проблем. Или машину купили, ей-богу. «Детям нужно прививать духовные ценности, деньги — это дело десятое». Конечно, пусть растут в нищете, пусть завидуют тем, у кого все есть и кто ни в чем не нуждаются, пусть проклинают себя и судьбу за то, что дала им таких родителей и такую жизнь, зато будут высокоразвитыми личностями, ну-ну. В жизни не слышал подобной глупости. И как, скажите, можно развиваться в условиях почти полной бедности? Когда ты толком-то и позволить себе ничего не можешь, я имею в виду из тех вещей, которые отличают человека от обезьяны, а родителям на тебя плевать чуть более, чем полностью. Однако к счастью для моего брата, он был обыкновенным, раздельнополым цисгендерным мальчиком. И он не задумывался о подобных вещах. Вот везет же некоторым. Засранец. Не то чтобы он был совсем уж невыносимым — иногда с ним было даже весело играть. Просто его появление сильно ударило по нашему семейному бюджету, а я, казалось, и вовсе для родителей перестал существовать. Они постоянно возились с ним, отсылая меня погулять куда-нибудь во дворе, а иногда и вовсе сваливали на меня все обязанности по уходу за мелким, когда сами были заняты. Заставить одного ребенка присматривать за другим — логично, не так ли? Лучше идеи и не придумать. Наверное, меня родили только для этого. К тому же его ночные визги, вопли и плач не давали мне выспаться, и я плелся с утра в школу с синяками под глазами, засыпая прямо на уроках и огребая потом за это от разъяренных учителей. Даже сейчас мне кажется, что его любили больше, чем меня. Младших всегда любят больше. Наверное, потому, что он был нормальным. Скорее всего, еще до того, как о моем отклонении стало известно, родители как-то чувствовали это подсознательно. А ведь они еще и подумывали завести третьего. Но к счастью (или к сожалению), так и не успели. А потом начались мои проблемы. Когда мне было лет двенадцать, меня начали мучить резкие боли внизу живота. Родители, естественно, решили, что у меня началось половое созревание и скоро должны пойти менструации, и отвели меня к врачу, однако то, что выяснилось на обследовании, стало ударом для нас всех и навсегда изменило мою жизнь. «Синдром тестикулярной феминизации». Когда врач произнес это, тогда еще страшное и непонятное для меня словосочетание, я инстинктивно сжался в комочек от омерзительного предчувствия. Оказалось, что мои хромосомы были мужскими, но из-за нечувствительности к гормонам тело развивалось как женское. И то, что болело у меня внизу живота — было на самом деле неопустившимися яичками. Врач также заметил, что мои гениталии странной формы. Я себя никогда не рассматривал в том месте, но диагноз стал для меня приговором. Хотя я мог начать подозревать что-то еще раньше, ведь уже в том возрасте я сильно отличался от остальных девочек ростом и телосложением; к тому же у меня совершенно не росла грудь, но до того момента я не придавал этому всему значения. И тогда просто разрыдался в истерике. Мама молчала в растерянности, отец распсиховался, накричал на меня и на мать, сказав, что она родила урода, что он не для этого на ней женился, и прочую чушь. Я же просто отстраненно наблюдал за ссорой родителей, будто за чужими людьми, и в тот момент время для меня будто умерло. Конечно, врач потом успокоил нас, сказав, что это отклонение не смертельно и с ним можно жить, что в нем нет по сути ничего аномального или болезненного, но как вы себе это представляете в мире, в котором есть только «мальчики» и «девочки»?! Когда мы все трое шли домой, мама и папа продолжали переругиваться, а я просто уныло плелся вслед за ними, и по моим щекам текли слезы. Окружающие сочувственно оборачивались, спрашивая, в чем дело, но я молчал, кивая головой. Я не знал, кем мне теперь себя считать — мальчиком или девочкой. После этого случая отец стал воспитывать меня как мальчика. Запрещал мне носить женскую одежду, говорил, чтобы я не распускал сопли и даже не смел общаться с мальчиками, чтобы меня не назвали «содомитом». Однажды он так разозлился, что даже коротко остиг мне волосы. Каким же нужно быть идиотом, чтобы так поступать… и какой он отец после этого? Он серьезно думал, что мои хромосомы или гормоны как-то изменятся от этого? На что он вообще надеялся? В нашей школе, как и во всех, была форма, и представьте себе реакцию учителей и одноклассников. Меня и так-то не любили в школе, а после этого случая просто не давали прохода. Каждый считал своим долгом подразнить меня, пнуть или подставить подножку. Я начал сбегать с уроков и тусоваться с той бандой отбросов, а те с радостью приняли меня в свою стаю. Дома отец по-прежнему наезжал и замахивался на меня, либо просто ходил с хмурым и унылым видом, ничего вокруг себя не замечая. Я для него словно стал чужим. Мама видела это, но боялась спорить с ним или хоть как-то повлиять на ситуацию. Она все время возилась с младшим, а я был человеком-невидимкой. И хоть я продолжал вести себя по-прежнему, я прекрасно понимал, что родители от меня отвернулись. Только из-за того, что я был обоеполым. Это через много-много лет я узнал легенду о совершенном гермафродите, которого потом разделили на два пола, заставив мужчин и женщин всю жизнь страдать от любви. Но тогда мне об этом никто не сказал. Да и что тогда, что сейчас — до совершенного человека мне как было, так и будет как до Луны пешком. В мире мужчин и женщин таким, как я, не место, мы навсегда останемся уродами и неполноценными. Я был даже хуже людей нетрадиционной ориентации, к которым в нашей стране, по крайне мере в Провинциальном Альянсе, относились крайне плохо. Хоть я всегда понимал тех, кто подвергается гонениям со стороны общества по каким угодно признакам, но они хотя бы раздельнополые. А что делать мне? Даже считать себя принадлежащим к какой-либо ориентации было бессмысленно. Кого я должен любить — мужчин или женщин, если сам не являюсь ни мужчиной, ни женщиной? Мне волей-неволей пришлось стать на сторону отверженных, тех, кто знал боль, тех, кто был изгнан и побит, хоть мои методы порой бесчеловечны и жестоки. Те, кто хоть чем-то отличаются от остальных, не заслуживают плохого отношения к себе, однако те, кто травят «не таких как все», не заслуживают моей… нет, нашей расправы. Так считаю я, но другой голос, темный, древний и жестокий, продолжает нашептывать мне, что я все правильно сделал, что нужно вернуть людям боль, которую они причинили нам. Что нужно вернуть то, что они у нас отобрали. Сначала я мстил лишь за самого себя, а теперь — и за других. Такое себе оправдание, если честно. Я до сих пор боюсь его. Я боюсь самого себя. Люди, которые сделали меня таким, теперь сами же платят за это по счетам, и если раньше я страдал от того, что мне приходится терпеть унижения со стороны общества, то теперь страдаю от того, что приходится делать с другими то, что они сделали со мной, и от своей же собственной неуязвимости. И кому от этого легче?.. Даже теперь, когда все, казалось бы, позади, остатки этих мыслей гложат меня по ночам. Но тогда меня совершенно некому было утешить и поддержать. Я частично заглушил боль вредными привычками и селфхармом, но это не помогло. А самое ужасное в том, что я на тот момент думал, что я единственный в своем роде. Что больше ни у кого из людей такого отклонения нет. Чувство одиночества — хуже всего. «Одиночество не изменит», как говорится… Однако мне оно почему-то изменяло. С самим же собой. Тогда я считал это просто провалами в памяти.