Ворона и Лисица

Медленно перемещавшиеся цветные огни на часовой башне не вели обратный отсчет до конца тьмы, начала света или даже наоборот. Они просто шли с закрытыми глазами на тонких ножках мгновений, не разбирая дороги и направления. Не чувствуя падений и взлетов. Время по утрам казалось легким и невесомым, как перо, оставившее свой росчерк высоко в небе. Наверное, жители Эдорополиса за целый год не видели столько ворон, сколько за эти несколько дней. Кружившие, будто в ожидании скорого пира, далеко не все из них носили герб Каракары на кирасах. Большинство было просто учениками в стандартной серой форме, и доставки грузов по воздуху, а также помощь при восстановлении зданий стали их очередными тренировками на силу и выносливость. Но все-таки крылья как никогда раньше разгоняли облака над городом, взбивая их, как перину. Пух летел вместо хлопьев снега, был серым и теплым, щекотал нос, от чего хотелось чихнуть, вспомнив что-то давно забытое. Конноками, впрочем, не упускал ничего важного и так. Он родился и вырос в торговом клане, организаторские способности текли у него в крови, пусть, в отличие от силы Девятихвостых, и не заставляли ее светиться. Конноками думал, что это даже хорошо, если в Эдорополисе не будет мелькать повсюду крылатый череп, способный создать ощущение вторжения со стороны горы Тенгу. Серая форма учеников усыпляла бдительность, слухи рядом с ними не летали и даже не ползали, чего нельзя было сказать о кулуарах дворца. Конечно, не всем родзю понравилось, что сегун решительно сменил всю свою личную охрану на ворон. Советники тихо обсуждали это, понимая, что крик, если с ними что-то случится, никто не услышит. Зато шепот был оглушительным. Он трещал, как хворост, выдыхающий пугливые дымные кольца. Пожирая сам себя, огонь становился только больше, и он действительно грел Конноками сейчас. Их страх. Не тот, растертый с крупицами ненависти в сыпучую и взрывоопасную смесь, как у кузена Кёодая или главы собачьего клана Ванко, а тихий, парализующий добычу, рискнувшую посмотреть в глаза хищнику. И крылатому черепу в глазницы. Когда родзю поймут, что меня бояться нужно не меньше, чем воинов Каракары, станет поздно. В порту Ёкай знали об этом всегда, а потому боялись иначе. Мутный и вязкий, страх там напоминал неприятную пенку на молоке. Начинал густеть и практически киснуть. По сути, был плевками в колодец, не видными на внутренней стороне застывшей приветливой маски каждой проходившей мимо лисицы, которая понимала, кто родился в дождливую августовскую полночь. Как его звали. Сколько у него было хвостов. Наверное, в древности, еще до Охоты на лис, появление Девятихвостых на свет считалось, наоборот, великой удачей. Знаком, что все будет хорошо. Даже не так. Что все уже хорошо. Но если впервые за двести лет удача повернулась к клану Кицунедзука лицом, то почему сейчас на ее губах была сочувствующая, слегка снисходительная улыбка? Какая бывает, когда одна рука даст, а другая отнимет. - Подумать только... Каракара обещала тебе поддержку за лечение мастера, - Конноками помнил, как сквозь зубы шипел по этому поводу дядюшка Фубен еще много лет назад. Ехидные интонации проникали в мозг медленным ядом, и их можно было услышать в хрустнувших суставах пальцев. - Даже, казалось бы, добрые дела ты всегда делаешь с выгодой для себя! - А вы их и вовсе не делаете, дядюшка. Так что лучше? - Конноками лишь улыбался в ответ. У Девятихвостых, разумеется, был иммунитет ко всякому яду. Выпьют залпом до дна, как безумный закат, самозабвенно танцующий на углях, а на дне нарисуют когтями герб своего клана. Или просто череп. И попросят еще. Конноками не показывал, что это невидимые хвосты помогали устанавливать опоры для строящихся заново зданий, чтобы прохожие восхищались силой ворон, способных их поднять, а он сам остался в их глазах целителем, спасшим жизнь сегуну. И не только. Существа, способные лечить прикосновением, напоминали золото тем, что встречались редко, но ценили их все. Конноками не считал, сколько костей за эти дни с мягким хрустом вставали на свои места, отпуская боль сквозь кожу вонзаться иголками под когти, исчезать глубоко внутри и давать всходы красными пятнами. Еще цветочки. Он ненавязчиво спрашивал каждого о ягодках, когда тяжелые хрипы сменяло мерное и спокойное дыхание. Надеялся выяснить, откуда появился водяной дракон. Ответы разнились. Очевидно, существо просто летало кругами, но с какой именно стороны приблизилось к городу, так и осталось загадкой. Как ни странно, на окраинах дракона вовсе не видели. Вероятно, он прошел под водой у самого дна канала и взмыл в воздух, появившись, словно из ниоткуда, уже в Золотом квартале, который пострадал первым? Конноками пока склонялся к этой версии произошедшего. Ничего нового уже не узнал бы, потому что помощь последним оставшимся раненым он закончил оказывать еще вчера, а сейчас просто распределял прибывший из Каракары груз, делая пометки. Это можно было считать отдыхом, раз не приходилось прятать кровь под веером, как клад из ограненных алмазов. Густая, неторопливая, она была светлой и звездной, похожей на неосторожно разлившийся по белому мрамору млечный путь. Конноками ненадолго опустил ресницы. Казалось, что на самых их кончиках проступал красный иней. Карамару, раз уж мастер Геннарисай поручил ему отвечать за безопасность Девятихвостого, честно говоря, беспокоили его спонтанные кровотечения. Поначалу это казалось нелепой шуткой, быть назначенным телохранителем того, кто мог в одиночку справиться с ожившим водяным драконом. Но, похоже, для Девятихвостых собственная сила, если расходовать ее без оглядки, представляла большую угрозу, чем любые внешние враги. Карамару уже не первый день чувствовал острую усталость своего господина, как нож, прижатый к горлу волшебной связи. Никогда бы не догадался о ней, просто глядя на Конноками, его твердую походку, экономные движения. Гладко выбритый подбородок был властно поднят, льдистый взгляд из-под ресниц не упускал ни одной детали, а мягкие целительные пальцы скрывали остроту крепких когтей. Наследники рождаются, чтобы править. Девятихвостый жил для этого. В каждом его вдохе ощущался шершавый, древний шорох открывавшихся, как разбитые окна, галактик. Они взрывались сквозняками и россыпью вспышек, многие из которых давно утратили смысл, как все шаги по мосту над пропастью, кроме первого и последнего. Разве что тени, пошатываясь, от недосыпа падали на бледные, как луна, скулы. Конноками казался старше в неровном освещении портового склада, и Карамару до сих пор не мог привыкнуть к мысли, что эта невзрачная лисица, на которую он в другой ситуации и не взглянул бы дважды, обладает силой, которую сложно даже вообразить. Правитель может испытывать сомнения, страх, неуверенность, как и все, но он никогда не должен показывать это подданным, птичка моя, - в мыслях голос Конноками становился мягче, словно постепенно отпуская прогревшуюся хроническую усталость из горла. - Они хотят видеть сегуна таким, какими не могут быть сами. Они увидят его во мне. И я возьму свое. Если, говоря так, Конноками и сомневался, то он тоже не показал этого Карамару. В полном соответствии со своими словами. Другое дело, что Карамару чувствовал, как обмякла волшебная связь, слегка продавленная, будто она клевала носом и не могла встряхнуть крыльями в тяжелые дни линьки, когда оставалось только смотреть на небо вместе с цветами и туманами. Облака, наверное, тоже скучали по нему, опускаясь на землю. Становясь предрассветной пеной, они таяли над спокойной, холодной, как зеркало, водой, просыпались и по-прежнему видели сны о затишье. Перед бурей. - Лейтенант Карамару! Обернувшись на хорошо знакомый голос, он еще не до конца осознал, что участник Черной Четверки в принципе может обращаться напрямую к нему. Воин ветра Рекка появился, как всегда, неожиданно, будто первое дыхание урагана в лицо. Несвежее. У него были неуместные и какие-то горьковатые нотки разнотравья и осенних листьев. Носить красную кирасу имели право только близкие родственники текущего мастера клана. Рекка, как и его отец, не унаследовал дар медиума от Геннарисая, но его взгляд, налитый ржавым свинцом, был таким тяжелым и пристальным, будто действительно искал в перьях, падавших на лоб Карамару, мысли, которые мог прочесть, а потом равнодушно листал и спешил для порядка закрыть раскрытую книгу. И так все было написано на лице. - Мастер Геннарисай велел передать тебе кое-что. Капли презрения проступили на висках Рекки вместо пота, но свое недовольство новым рангом недавнего рядового и собственной ролью посыльного он не проявил больше ничем. Наверное, эта вещь была важной, если мастер Геннарисай не доверил ее никому другому, кроме собственного внука. Небольшая и неправильной формы, завернутая в ткань, она выглядела плоской и продолговатой. Отчетливо выделялась рукоятка, высунувшая любопытный, как у кошки, нос из обертки. А потом ткань упала в другую руку, и остались только дерево и стекло. Зеркало. Не успев даже поймать свое отражение, Карамару непонимающе вскинул взгляд, но буря уже прошла мимо, унося с собой ответы и металлическую крошку с ржавыми сполохами. Руки дрогнули, зло, отчаянно и безнадежно от единственной догадки. Неужели мастер Геннарисай хотел напомнить, что для успешного выполнения задания Карамару должен был всегда выглядеть идеально? Как будто он в принципе мог забыть, что именно ему поручили под прикрытием высоких почестей! До дрожи в крыльях, до сухости в горле, до тяжелого выдоха и запотевшего стекла Карамару ожидал увидеть свое невыспавшееся лицо, возможно, даже круги под глазами. Им не нужна была вода, чтобы расходиться, вот только взгляд запнулся о пустоту. В искусно сделанной деревянной раме был зажат кусок слюды, мутный и белесый. Будто залитый тем самым молоком, о котором сожалеть всегда было поздно, а деревянные птицы на оплетавших центральную часть зеркала ветвях пили его клювами, не замечая гербовый череп, выточенный у самой рукояти. С крыльями, он хотел быть похож на них и смеялся от того, что тоже умеет летать. Разумеется, лисье ухо Конноками, как бы далеко он ни стоял среди ящиков портового склада, уловило появление Рекки сквозь шелестящую, мерно накатывавшую на слух морскую пену. Он хищно потянул носом воздух, в который вместе с солнечными зайчиками от зеркала попал целый букет сильных и резких запахов волшебных энергий, перекрывающих не только друг друга, но и даже терпкость точеного дерева. Дыхание Конноками слегка перехватило, сплющив слишком острое чутье на магию дезориентирующим обилием информации, но от посылки Геннарисая он не ощутил никакой угрозы. Значит, зеркало было действительно от него. Давно ты стал лейтенантом, Карамару? Не отвлекая Конноками от строительных работ, ненавязчивый вопрос на волшебной связи прозвучал тихо, как эхо, лишенное четких форм, и пушистые ресницы Карамару смущенно опустились, когда он так же безмолвно отозвался, непроизвольно царапая когтями рукоятку зеркала. Четыре дня назад, господин. То есть сразу после их знакомства. Конноками практически не сомневался в этом. Гербовые доспехи командующего крыла на Карамару выглядели откровенно новыми. Зеленый и наивный металл не знал ни одного сражения, и Конноками искренне надеялся, что это не изменится в ближайшее время. Определенно, Геннарисай повысил Карамару в звании для солидности, чтобы ученики и рядовые ниндзя могли кланяться ему, как самому Девятихвостому, раз тот был отныне его тенью. И только один Девятихвостый считал, что Карамару для него не тень. А свет. Ты прекрасно справляешься с этой ролью, - Конноками выдохнул новое разряженное облачко волшебной энергии, прокатившееся по тонкой нити между ними, как будто отпуская прочь все сомнения и неопределенность. Все ошибки. Все воспоминания о словах, которые хотелось сказать, но в действительности не стоило говорить. Достаточно было просто мысленно улыбнуться новому лейтенанту клана Каракара, который плавно расправил крылья, выпрямился и поднял голову. Благодарю вас, господин Конноками. Почти в тот же момент Конноками не менее почтительно окликнул из глубины склада работавший там барашек, чьи кудрявые волосы напоминали заснувшую на макушке тучу, а хрипотца в голосе была похожа на храп. Кивнув Карамару, Конноками отошел решать очередную проблему и оставил его наедине со странным подарком Геннарисая. Карамару не сразу заметил, что зеркало, если его по-прежнему можно было так называть, как-то странно, волнами, холодило лицо. Как будто там, внутри, был прибой. И северное море, точившее пенными ножами мерзлую гальку на берегу. А, коснувшись слюды рукой, Карамару словно окунул ладонь в дышащую воду с кусочками колотого льда. Неприятное ощущение. Рекка мог бы объяснить хоть что-то, если бы не двигался быстрее, чем звук успевает оформиться в вопрос. Карамару поежился, перехватив зеркало удобнее и крепче, провел большим пальцем по гербу, до сих пор не понимая, что должен был делать с этой вещью. Как-то на фоне мелькнула мысль, что, наверное, даже упав, оно не разбилось бы. Не хрустальное, не стеклянное... даже, собственно, не зеркальное. А спрессованная застарелая боль не бьется, выпав из рук. Да хоть упав со стен парящей крепости. Окончательно придя в замешательство, Карамару тряхнул головой, когда ему показалось, что мутная белизна стала гуще, будто подернулась сединой вороньих перьев, свисавших по бокам древнего лица с глазами, заполненными молочным огнем. - Мастер Геннарисай? - Карамару на всякий случай понизил голос, обращаясь к чужому отражению, которое опустило веки, словно медитируя, стало четче от этого, и можно было различить даже куски драпировки на стенах его кабинета, непривычно застенчиво жавшиеся к краям рамы. Кольцо замкнулось в каждом зрачке, когда глаза Геннарисая открылись, и Карамару невольно пригладил перья на голове свободной рукой. Будто Геннарисай и правда решил просто проверить, хорошо ли "роковая соблазнительница" выглядит с утра. - Будешь докладывать мне все через это зеркало, - без приветствия разомкнулись сероватые губы. - Достаточно коснуться герба Каракары рукой не через ткань, чтобы я ответил. Разумеется, сообщение должно быть важным. Если слюда станет красной, значит, уже я желаю связаться с тобой, и ты обязан коснуться зеркала при первой возможности, как только это увидишь. Ясно? - Да, мастер, - Карамару кивнул. Он на всякий случай огляделся по сторонам, но немногочисленные работники на складе были далеко и заняты сортировкой грузов из Каракары. Прикрыв зеркало крылом, Карамару быстро выскользнул за дверь в тихую свежесть прибоя, кусающего опоры деревянного пирса. Море лежало у ног, спокойное, будто спящее, мерные вдохи волн напоминали биение сердца, хранившегося где-то на глубине, и солнце, уже давно поднявшееся высоко в небо, тоже глядело на свое отражение. Не узнавало его, рябившее, нечеткое, потерявшее не только форму, но и содержание. И все-таки Карамару хотел бы смотреть на море, на солнце, не на себя, уж тем более не на Геннарисая. Но все, что он мог сделать, это прижать взгляд к раскаленной слюде, услышав: - Как чувствует себя господин Конноками? Тяжелые интонации водили гвоздем по стеклу, и царапины подчеркивали вопрос, который не принял бы светское: - Нормально. Требовал ответа или, хуже того, доноса, а еще знал, что молчание Карамару с этим не согласно. - Сейчас тебя слышу только я, а меня только ты. Думай. Карамару видел в зеркале, что суровая линия губ Геннарисая даже не шевельнулась, только брови сдвинулись к переносице, будто загребали песок, давно сыпавшийся с серого лица, застревая в каждой морщине. Они искали золото, которого было много в оттенке глаз Карамару, и тому еще сильнее хотелось зажмуриться, выкинув из головы мысли, наподобие... ...Почему именно мне дали это задание? Неужели я единственный... такой во всем клане? Не считая тех двоих, кому уже давно отрубили крылья... Эта догадка треснула и рассыпалась вдоль позвоночника битым стеклом. Оставила холодные, как соль, порезы. В ней было что-то знакомое, обреченное. Как будто Карамару сам уже когда-то стоял на эшафоте, и тесные цепи выворачивали надежду из отчаянно бившегося в запястьях пульса. ... а я избежал той же участи только из-за планов мастера на Девятихвостого? Карамару не успел одернуть себя, настороженно поднял взгляд, прижав крылья к плечам, но Геннарисай или не слышал все его мысли, или не придавал этим ремаркам значения. Геннарисая ни капли не волновали желания одного из перьев в крыле Каракары, когда всему клану нужно было лететь вперед. Наверное, это как волшебная связь, и надо напрямую обратиться к мастеру? На эту идею Геннарисай тоже не отреагировал, терпеливо выжидал, а может, слушал, что еще Карамару невольно подумает о нем или о задании. Карамару прожил в клане всю жизнь и даже не подозревал о том, что Геннарисай мог как-то разговаривать с подчиненными через зеркала, поэтому принцип работы этого артефакта оставался для него загадкой. - Вы, наверное, уже все знаете про пожар и дракона от Черной Четверки. Я направлю вам воспоминания о том, что произошло во дворце сегуна. Едва Карамару сосредоточился на этих событиях, слюда снова помутнела. Можно было решить, что связь прервалась, но это всего лишь показалась шершавая изнанка отражения, в котором, если знать, что искать, можно было разглядеть розовое пятно с лисьим хвостом, багряную расцветку тронного зала и пьяных от нее кружащихся фениксов. Геннарисай, несомненно, со своей стороны видел все четко в отполированной до блеска истине. Ее даже не закопали, а замуровали в камни, и южная стена кабинета Геннарисая стала могильной плитой. Но истина не менялась ни от времени, ни от взглядов, была живой, как текущий по подбородку на раскрытый веер свет. - Часто у него идет из носа кровь? - Незамедлительно спросил Геннарисай. - Бывает, - кивнул Карамару, несмотря на то, что зеркало оставалось мутным. - От сильного и частого расхода волшебной энергии. Он говорил, что это в порядке вещей для Девятихвостых. Геннарисай вернулся резко, смахнув это утверждение ладонью с массивного куска слюды, который даже, наверное, не заметил, что из правого угла пару дней назад срезали тонкий верхний слой и вставили в подходящую пустую раму. Самородок продолжал считать себя цельным и монолитным, жадно глотал новые отражения, чтобы повторить их потом для себя за закрытыми досками, смакуя агонию, в которой сегуну даровали вторую жизнь. - А ты больше его слушай, - что-то хищное и острое залегло в засаду на дне каждой морщины Геннарисая. Его взгляд успел потяжелеть, будто каждый зрачок был отлит из металла, застрял, врос в глаза и не двигался. - Девятихвостый хочет произвести впечатление на тебя. Он никогда не покажет слабость и будет делать вид, что все в порядке, даже за миг до разрыва сердца. Впрочем... - черты Геннарисая слегка разгладились, не стали, разумеется, мягкими, но уже и не резали по живому каждую, даже еще не совершенную ошибку. - Не думаю, что он настолько беспечен, чтобы не знать свой предел. А предел этот, определенно, выше, чем возвращение дракона в могилу, та любопытная рокировка, которую ему удалось провернуть во дворце, и точечные исцеления... Даже если эти точки были раскиданы по дням, как капли красной туши по листу бумаги от резкого и злого движения кисти? Карамару не стал уточнять, он просто задумался, но этого оказалось достаточно, чтобы встретить напряженный взгляд Геннарисая. - И все-таки этот предел ниже, чем нужно мне. Геннарисай наверняка думал об этом долго, болезненно, до скрипнувших когтей, прижавшихся к камню, не способных пройти насквозь, хотя глаза отчетливо видели, что с другой стороны даже доспехи казались зеленее. И Карамару понял, что мастер Геннарисай тоже плохо спал сегодня. Как и Конноками, Геннарисай был хорош в том, чтобы не показывать подданным слабость, но сейчас она напоминала шило в мешках под глазами. Вороны-медиумы порой видели будущее. По ночам, вырезанное на обратной стороне век, оно порой не давало сомкнуть их до утра, заставляя проснуться в ужасе, и упорно, из года в год, не менялось, что бы глава клана ни предпринимал в настоящем. Очевидно, Геннарисаю сегодня снова снилась катастрофа, в преддверии которой вопреки всему родился седьмой Девятихвостый. И она была неизменна до сих пор даже после ритуала жертвоприношения. Видения отпускали, если медиум находил выход, делал что-то, что меняло судьбу, но иногда мастерам кланов, казалось, что они бьются об лед, не понимая, что мир перевернулся, и холодная вода обрушится на них вместе с рыбой и осколками, когда тот даст трещину. Никто не возьмет. Никто не посоветует рассказать сон, чтобы не сбылось. Это не поможет. А что поможет? Геннарисай делал вид, что знал, а Карамару не оставалось ничего иного, кроме как поверить, что далеко идущие планы мастера не споткнутся по дороге. - В древности те вороны, которых приносили в жертву Девятихвостым, могли увеличивать их волшебную силу, почти мгновенно восполняя потраченную ими энергию, - Геннарисай вдруг решил поделиться одной из этих идей, и задушенное "что?!" запуталось в ресницах изумленно раскрывшихся глаз. На губах Карамару осталось только: - Как? - Записи были либо уничтожены, либо вовсе не существовали, и секрет передавался из уст в уста. У жрецов и жриц Девятихвостых была своя иерархия, практически независимая от Каракары до того момента, когда мастер Акира... упразднил эту касту. Осуждение поступка далекого предка прошуршало в мыслях Геннарисая, как колеса повозки по гравию, и быстро скрылось за поворотом приподнявшейся брови. Он выразился обтекаемо, но Карамару и так знал из книг по истории, что Акира казнил оставшихся жрецов почти сразу после падения лисьих кланов и переворота, устроенного в Эдорополисе. Мастер Акира был уверен, что Девятихвостые больше никогда не родятся, и хотел обезопасить ворон от столкновения с собачьими кланами. Он тоже видел в пророчествах по ночам гибель всей Каракары, скорую и страшную, избежал ее или просто отчасти принес заранее своими руками, Акиру не волновало, когда он смотрел свысока на погребальные костры, и пламя вперемешку с криками втягивалось в горящие глаза, словно вода в воронку водоворота. Не заканчивалось. Как порой кажется, что никогда не закончится кровь. Но это всегда только кажется. - Возможно, какие-то сведения о том, как увеличить силу Девятихвостых, могли сохраниться в руинах крепости Аматерасу? - предположил Карамару, не представляя, как можно сделать океан еще шире, вулкан еще горячее, а солнце еще ярче, не обладая никаким волшебным даром самому. Но веки Геннарисая опустились безжалостно, как лезвия гильотины. Эту идею приговорили, как и саму солнечную обитель двести лет назад. Вовремя. В совсем другое время. Упав с такой высоты, было уже невозможно подняться. Затмение отсекло стропы закатных лучей, протянутые между двумя солнцами. Одно было выложено во внутреннем дворе цветной мозаикой, но нагретые плиты раскалились, крылатые статуи рассыпались в прах, а растущие кристаллы на местах их сердец погасли. Из камней не получилось выжать воду, только дождь на барельефах с широко открытыми глазами теперь скапливался в неровных углублениях зрачков. Они смотрели вверх, и из них пили бабочки по мере того, как висячие сады все больше стелились по земле, разрастались и клали себя венками цветочных запахов на могилы. Их было приказано забыть. Оставить безымянными. - Я летал туда сам еще в молодости, - голос Геннарисая был неторопливым, как капля из надреза, сделанного для каждой из коротких росписей на старинном свитке. Она текла медленно, словно постепенно остывала, и ей тоже было страшно. Остановиться. - Там нет ничего, кроме развалин и зарослей. Никаких ответов. Сейчас вороны могли только вообразить, каким прекрасным было это место до Охоты на лис и решения мастера Акиры. Как третье светило, парящая крепость медленно погружалась в небо, и тонуть вместе с ней было совсем не страшно. Столько воздуха, столько ветра, столько звезд... и даже снег зимой на крышах напоминал пух, облетавший счастливой усталостью с птичьих плеч. В этой цитадели науки и искусств не было залов, слишком тесных для расправленных крыльев, а рукотворные водопады ловили мокрыми ладонями капельки солнца. Наверное, даже в пасмурный день крепость могла подняться выше грозовых туч, приветствуя рассвет открытыми окнами. История любила загадки и недосказанности, и она придумала это имя. Аматерасу, солнечная обитель. Замок, который основатель и первый сегун Эдорополиса изначально построил для принесенной ему в жертву вороны. Позднее там жили жрецы или жрицы, в зависимости от пола Девятихвостых, рожденных в их поколении, а также те вороны, из чьего числа, когда приходило время, раз и навсегда выбирали жертву для каждой Девятихвостой лисицы. На миг Геннарисаю стало интересно, а выбрал бы Конноками Карамару, будь подходящих ворон несколько, как у Девятихвостых прошлого? А если нет, испытал бы Карамару облегчение или все-таки разочарование, оставшись обычным рядовым ниндзя Каракары, чье имя все помнили лишь из-за обилия тезок? Едва ли Карамару сам смог бы внести ясность в этот вопрос, будь он задан. Так что Геннарисай и подавно не мог прочесть ответ по приоткрытым губам, не желавшим верить, что горькой порой бывала даже ложь, если ее щедро сдобрить крупицами черной, как перец, правды. - Но, при всем уважении, вы не Девятихвостый, мастер Геннарисай. Может, если его отвести туда, он почует... Карамару не закончил фразу, обжегшись о резко вскинутый взгляд. Раскаленная радужка казалось светлее собственных белков, была мертвящей, обращала в лед дыхание, уже неспособное покинуть горло. Не первое, но оно вышло комом все равно. - Конноками не должен ничего знать, - Геннарисай бескомпромиссно зажал эту мысль в уголке губ, не хотел упустить, ошибиться, снова и снова видеть во снах агонию смертельно раненой земли, где пламя пронзало небо насквозь, рисуя новую ось мироздания. Так копье бьет точно в артерию, из которой обжигающим фонтаном вниз падают отрывистые потоки красного света. Геннарисай до сих пор чувствовал их, вязкие, липкие и теплые на своем лице, затекающие в глаза, ноздри, плотно сжатый рот, не способный даже захлебнуться не ими, а криком. Но он никогда не повышал голос, потому что вороны всегда внимали каждому слову мастера, и ничего не объяснял, потому что никто не имел права требовать от него объяснений. - Это твоя задача питать силу господина Конноками, Карамару. Насколько мог, сам он ее уже развил, и этого не хватит. Более того, я уверен, никто из Девятихвостых прошлого не смог бы выстоять против того, что предстоит ему. Даже самый первый. Но, если родился именно Конноками, значит, у него должен быть шанс. Этим надо пользоваться. Геннарисай сложил руки на груди. Его коготь, как перо, так и не окунувшееся в чернила, сухо поставил незримую точку на широком металлическом браслете под цвет алой кирасы. Четкий короткий звук перед паузой с хорошей выдержкой. На несколько вдохов и выдохов Геннарисай как будто бы вовсе забыл о Карамару, глядя на чистый лист слюды, словно что-то уже видел на нем, в будущем или же в прошлом. - Вы не скажете мне, что это за катастрофа, мастер? - все-таки решился спросить Карамару несмотря на то, что ответа ему ждать не стоило, но Геннарисай смог его удивить, по крайней мере, приглушенным, похожим на сухой кашель смешком без единого намека на радость. - Нет, Карамару. Ты не умеешь хранить секреты. Даже про седьмую половицу на полосе препятствий и то ему рассказал. Геннарисай мрачно улыбнулся в усы, лишний раз подтверждая, что от него не могло укрыться ничего в недрах горы Тенгу. Иногда казалось, что он даже мог видеть сны своих поданных, просто не особенно хотел листать страницы чужих кошмаров. Геннарисаю хватало и собственных, разложенных по мешкам под глазами сохнуть, как чайные листья. Он заварит их на ужин врагам. - Но твою тактику я не могу не похвалить. Ты правдоподобно споткнулся на пороге, когда Девятихвостый выходил из моего кабинета. А до того очень ненавязчиво расправил воротник высушенного кимоно. - Вы поняли, что это было намеренно? - невольно вырвалось у Карамару. Каждое слово было как птица, а их стаю тем более не получилось бы поймать, упустив всего один раз. - Я понял, он - нет, и это главное, - взгляд Геннарисая снова стал суровым, не просто закрывая тему, а растирая ее в порошок. Усмешка не задержалась надолго, а ирония стекла по желобкам глубоких морщин, как кровь по клинку. Его светлые, почти прозрачные глаза под седыми бровями потемнели, как небо перед грозой, медленно и тихо опускавшееся вниз. Отражение Карамару в зрачках пыталось не выдавать эмоций. Даже похвала, что кто-то хорошо скрывался, в первую очередь, означала, что его нашли. А сейчас... - Не оборачивайся. Сюда приближается какая-то кошка. Только что появился.