Сказание о Безымянном ордене

— Ты выглядишь счастливым, А-Чжань. Случилось что-то хорошее? — звучит в умиротворяющей тиши мягкий голос брата. Случилось ли хорошее? Нет. Случилось несбыточное, о чём он и помыслить не смел. — Мгм, — ответил Ван Цзи, не сдвинувшись с места. Сегодня он вновь, точно не было пустых долгих лет, до краёв заполненных болью и одиночеством, кажущихся вечностью, нарушил правила ордена — чуть дольше положенного возлежал на кровати, не в силах разуметь, где явь, а где — сон. Быть может, ему привиделось, что Вэй Ин всё же услышал его зов и, став совсем юным, — в том нежном возрасте, в котором полностью заполнил его сердце, — явился в сновидение. Лань Чжань не тешил себя невозможным, но лишь на момент вздоха подумал, что это только ради него, что Вэй Ин возжелал потолковать с ним наедине, наконец ответив на вопросы. Или же морок это, навеянный бесконечными мыслями о утраченном? Разум, уставший от хаоса, позволил ночным грёзам взять вверх и подарил мгновения призрачного счастья? Чтобы его повелитель перестал цепляться за явь и погрузился в вечные сновидения? Тогда, ещё лёжа на кровати, Лань Чжань, не осознававший, привиделось ли ему, коснулся щеки ладонью, которой посмел притронуться к Вэй Ину. Тот самый миг, когда привычно прохладная рука обожгла теплом, а крылья носа пощекотал пряный аромат, свойственный только Старейшине И Лину, был подобен небесному откровению. Неужели Небожители сжалились над его ничтожными попытками и подарили ему немного времени с Ним? (Подскажите, кто это божество? Он до конца дней своих будет жечь ему благовония и воздавать молитвы, лишь бы увидеть Вэй Ина вновь) Выдох. Глубокий вдох. О Небеса, это всё же явь. В разуме своём раз за разом звучали ответы Вэй Ина. Голос его был наполнен радостью и светлой ностальгией. Точно так же он говорил когда-то о Пристани лотоса. — В прекрасном месте. Оно наполнено теплом, нежностью и ярким смехом. Каждый день происходит что-то, что приводит тебя к незыблемой, раньше не замеченной истине. Я просыпаюсь и знаю, что сегодня будет восхитительный день, наполненный чем-то необычным. В Гу Су шум запрещён, здесь нельзя повышать голос. Последовал бы Вэй Ин этому правилу, до его, Лань Ван Цзы, сердца никогда не долетели бы переливы весёлого смеха этого человека, это не дало бы возможность испытать чувство, от которого так сладко щемит в груди. Лань Чжань помнит всё. Он сохранил в своей памяти все моменты, проведённые с Вэй У Сянем в сердце, и воспроизводил в подсознании каждый, точно вглядываясь в течение реки времени. Иногда в его разуме звучало безжизненное «Прочь», напоминая о собственных ошибках. — Мне хорошо. Там, где я сейчас, никто и не думает меня порицать. Никто не откажет мне в приятном разговоре или чарке вина. За сделанное меня тепло благодарят. Неужто он всё это время был на Небесах? Его забрали туда, где нет горя, страданий, страха и порочащей, всё сильнее подталкивающей в порок клеветы? Он там, где его любят и ценят? Поэтому он не отвечал на зов? Если он Там счастлив, обогретый теплом и лаской, то что может предложить он, ничтожный человек, кроме своих чувств? Тогда это имело смысл. Зачем прислушиваться к непрекращающейся мольбе, если прямо сейчас тебе хорошо? Зачем возвращаться в то место, где был вечно гоним и презираем? — Если… Если я и вернусь, то не сюда. Знаешь, это место похоже на клетку. Прекрасную, ослепительно белую, никем не запятнанную, — лучшее творение мастера. Быть может, кому-то она по нраву, но не мне. Стоит вспомнить Стену правил, как меня сковывают невидимые цепи, прибивая к полу, не давая вздохнуть полной грудью. Поэтому Вэй Ин отказывался. Словно чувствовал, что стоит ему пройти сквозь барьер, как дороги назад уже не будет. Сколько бы он не любил, не оберегал от всего мира, Вэй Ин смотрел бы за порог. Лань Чжань безмерно уважал своего отца. Но в то же время не хотел на него походить. В разуме ещё всплывал уставший, больной, но прекрасный лик матери, чахнувшей в закрытом домике. Второй нефрит не хотел этого. — Тогда что же? Столько раз я пытался достучаться до тебя, пытаясь стать твоим другом? И сколько раз получал яростный взгляд да отпор на мечах? Даже тогда, когда я вернулся месяца три спустя, всё, чего удостоился, был гневный выпад и сквозь зубы слова? Разве это ль не ненависть? А, Лань Чжань? Обида в голосе Вэй Ина бьёт сильнее дисциплинарного хлыста, оставляя раны на сердце. Давно зажившие шрамы на спине отдаются эфемерной болью, вновь напоминая о своей ошибке. Но Лань Чжань давно для себя решил не отступать и идти до конца. Он больше не позволит себе оставаться в стороне. Слова любви даются тяжело, точно не было бесплодных попыток сказать их через игру на гуцине. Но они всё же звучат. Через силу сжатой в кулак ладони, трепещущей в страхе отказа души. И не встречают насмешек и звука разбившихся надежд, но алый румянец на щеках и сбивающиеся речи. Вэй Ин ошеломлён, ему сложно поверить, но — о Небожители! — он неловко, боясь обжечься об обман, принимает. Неспешно, с каждым вопросом выпытывая всё новое и новое. На кончике языка у Лань Чжаня так много невысказанных слов, что трудно решиться и понять, с чего же начать. Он хочет, чтобы Вэй Ин вернулся. Он хочет обнять и прижать его к груди, почувствовать кожей мерное биение его живого сердца, услышать звонкий смех и своё имя из его уст. Но он не смеет высказать этого. Вольная птица не будет внимать просьбам глупых людей. И всё же Вэй Ин отвечает. — А как обычно я появлялся? С шумом, криком и бедствиями. Тебе ли не знать, где беды и катастрофы — там точно я. Вэй Ин улыбается широко и светло, что сердце заходится успевшим позабыться счастьем. Даже подошедшее в концу время не пугает. Лишь бы поспеть коснуться желанной руки ещё раз, чтобы запомнить навсегда и жить дальше, в неясном обещании возвращения. Лань Чжаню не привыкать ждать. Если Вэй Ин несмело попросил его дать ещё немного времени, чтобы свыкнуться — не отринуть, он готов. С той поры Второй нефрит не играл Расспроса для Вэй У Сяня. Он получил свой ответ.

***

Сердце Лань Ван Цзи готово остановиться, когда до ушей долетело произнесённое незнакомым голосом. Светоч Добродетели. Жёлтая птица на ханьфу цвета первой травы кажется фениксом, что раньше красовался как знак Старейшины И Лин. Алая, крови подобная, лента в тёмных волосах, местами тронутых инеем седины, видится неуместно родной. Стоит женщине повернуться к нему ликом, наполовину скрытым вуалью, как в серо-зелёных глазах вспыхивает узнавание. В новом теле нет ничего знакомого, но видит Лань Чжань то, что не мог даже помыслить за эти годы ожидания. Неужели Вэй Ин всё же вернулся? Аль это он, утешаемый мнимой, мимолётной надеждой, вновь выставляет себя дураком, и другой это человек? Женщина поворачивает голову к людям, что так бежали к ней, и произносит: — Вот за этого благородного мужа я бы вышла. Миг. Новый вдох. Сердце вновь пустилось в ход. Это Вэй Ин. Он вернулся домой. — Вам ещё многому учиться и учиться! Лучше возьмите пример с Хань Гуан Цзюна. Он даже бровью не повёл. Вот кому всё равно до телес старой перечницы. Новое вместилище ничем не напоминает прошлое. Не наполненное захлёстывающей силой и могуществом, но изящное, несмотря на выглядывающую паутину шрамов. Лань Чжань впитывает, запоминает каждое движение, через которое проступает хищная грация Вэй Ина: хитрую улыбку, скрытую в приподнятых уголках губ, искрящее желание жить в глазах. Лань Чжаню есть дело. Если это касается Вэй Ина. — Вот так просто? Вэй Ин говорит спокойно, совсем не удивлённый подобным обращением. Смотрит прямо, точно в душу проникает, заранее зная ответы на вопросы. Но Лань Чжань всё равно произносит очевидное — он истосковался по звучанию милого сердцу голоса. — Мгм. Твои ученики говорят твоими словами и действуют твоими поступками. Он до сих пор помнит, как прервалось его дыхание, когда услыхал на горе Дафань мелодию другим неведомую, родившуюся на грани гибели. Лань Чжань нёсся пущенной стрелой, лишь бы подтвердить свою догадку, чтобы обжечься о юношеский, полный страха взгляд. Быть может, это его вина, что весь путь до Гу Су прошёл словно в забытье. Он вновь вообразил себе того, что быть не может. Только слова ребёнка, сидящего перед ним в страхе, пробудили ото сна: — Благодарю вас, что позволили нам остаться в Гу Су Лань. Может, из моих уст сии слова прозвучат грубо, но я не тот, кого вы хотите видеть. Прошу, посмотрите на меня. Немногим позже Лань Чжань слушал. О шести годах, проведенных на чужбине, о привязке, о невозможности шагнуть в сторону, и не чувствовал, чтобы Вэй Ин желал уйти из этих мест. Так об этих Небесах Вэй Ин говорил тогда, три года назад? Там им дорожат, ценят и любят? Есть ли ему, Лань Чжаню, место рядом? Как сквозь толщу воды слышится невероятное: — Ты и сам можешь убедиться в этом! Приходи в эти края. Пусть они и за пределами империи, но на мече туда можно за несколько часов долететь. Ван Цзи почудилось, что Небесный колокол зазвонил где-то вдалеке, приглашая пойти на запретную территорию. Когда-то он бесконечное множество раз звал его в Гу Су, ведомый эгоистичным желанием укрыть от всего мира. Теперь Вэй Ин приглашал его в то место, которое считал своим новым домом, где ему были рады. Быть может, там найдётся место и для него?

***

Желанная близость с недосягаемым пьянит и пленит не хуже запретного вина. Пусть это всего лишь невесомые, похожие на крылья бабочки прикосновения, но видит Лань Чжань, как от каждого вздрагивает Вэй Ин, пытаясь восстановить дыхание. Светлая кожа наливается румянцем, манит прикоснуться ещё и ещё. Ван Цзи желает зажечь как можно больше крошечных огоньков на этом белом холсте. Лань Чжаню кажется, что Вэй Ин хочет отодвинуться к стене, пройти сквозь неё и исчезнуть. В этом весь он: столько раз щедро дарил свою любовь, заботу, тепло другим, не щадя ни тела, ни души, но стоило заговорить о нём самом, как сбегал Старейшина И Лин без оглядки от нежных прикосновений, скрывая смущение колкими шутками и порой ранящими душу словами. Вэй Ин сколько угодно мог говорить, что чувства взаимны, но до сих страшиться чужой ласки, всё ещё не веря, что происходит это с ним, что он достоин любви. Все эти годы одиночества закалили Лань Чжаня, преподав важные уроки терпения. Сейчас, когда Вэй Ин в его объятиях, пристроившийся напротив несущегося вскачь сердца, Ван Цзи сделает всё, что в его силах: окружит заботой и теплом, закроет от врагов — но не даст исчезнуть в одиночестве, как в прошлый раз.

***

Стоя на некогда пустынной улице, Лань Чжань вглядывается в фигуру Вэй Ина, находящегося в окружении радующихся людей, и не знает, что сияет сейчас ярче: разноцветные фонари на крышах домов или широкая улыбка заливающегося смехом У Сяня. Ему кажется, что развевающиеся рукава зелёного ханьфу всё больше похожи на крылья большой птицы, свободно порхающей меж людей, прикасающиеся к ним, согревая. Когда-то так же было долгих тринадцать лет назад, когда чужая доброта оставалась без оклика. Сейчас ласка и участие возвращалась во стократ, лилось вино, звучали шутки и тепло окутывало душу. Так это и есть твои Небеса, Вэй Ин? Здесь нет ничего, чтобы могло удержать на месте. Люди приходили и уходили с тёплой улыбкой на лицах. Все знали, чем сражается Госпожа Фан Юй Пэн, и не думали даже словом осудить подобное. Глядя на это, Лань Чжань раз за разом, овладеваемый тоской, спрашивал себя: найдётся ли здесь место для него, верного послушника своего ордена, где правила — незыблемы? — Чего ты стоишь в стороне, как неприкаянный? — весело звучит голос У Сяня совсем близко, отдаваясь приятной вибрацией в самые дальние уголки души. Лань Чжань не успевает ответить — его ладонь сжимает Вэй Ин, утягивая к собравшимся поодаль людям. Сердце Ван Цзи колотится как заполошное, он сам не особо разбирает и половины разговора — ему достаточно слышать Вэй Ина. — Да хоть бы и так! В отличии от всех, этот благородный муж не станет посылать за мной армии и пытаться пленить! За такого, как он, я бы… Лань Чжань догадывается, что сейчас скажет Вэй Ин, и явно не готов к этому. Когда он слышал эти фразы, слетающие с почти незаметных уст, всё внутри переворачивалось. Не этого хочет Ван Цзи. Не хочет повторения бессознательной сорванной ленты своего ордена. Лань Чжань желает, чтобы его избранник сделал это осознанно, не шутя и извиняясь за свои резкие слова. Он легко касается губ У Сяня пальцами, останавливая льющуюся потоком певучую речь, и качает головой. — Не надо. Для третьего поклона ещё рано. Вэй Ин смотрит на него широко открытыми глазами и щёки его заливаются мягким румянцем. — Вот это да! — смеётся народ, до сих пор стоящий рядом. — Неужто вы встретили достойного мужа на своём пути, Госпожа Фан? — Не готовить ли нам красные одеяния? — доносится откуда-то с верхних этажей весёлые девичьи голоса. — Вы не слышали, что было сказано? — обращается к ним Вэй Ин, поборов нахлынувшее смущение. — Рано ещё. Так что вам придётся обождать, красавицы. — Но отпраздновать то победу над варварами позволено? — спрашивает кто-то, выглядывая из неподалёку стоящего дома. — Как знал, припас пару бутылей отменного вина. Разделите с нами, Госпожа Фан? — Спрашиваешь ещё, — весело отзывается Вэй Ин, поворачиваясь к Лань Чжаню. — Присоединишься к нам? — Мгм. (После первой порции на глаза падает чёрная пелена, погружая в сон)

***

Как он оказался сидящим на пороге нового дома Вэй Ина, находящегося поодаль от Города, почему перед глазами всё плыло, а в голове поселилась приятная пустота, Лань Чжань не знал. Как не ведал, каким образом на его коленях, со связанными лентой ордена Лань запястьями, сидел Вэй Ин, светло улыбаясь. — Боже мой! Ты точно пьян, Лань Чжань! Разве можно так быстро опьянеть? Теперь понятно, отчего в Гу Су запрещён алкоголь. — Мне уйти домой? — тихо спросил Ван Цзи, зарываясь носом в волосы Вэй Ина. — Зачем? — удивлёно ответил У Сянь, теснее прижимаясь к Лань Чжаню, не переставая перебирать пальцами его волосы. — Это место тоже может стать твоим домом, если захочешь. — Хочу, — прошептал Лань Чжань в губы Вэй Ина, прежде чем припасть к ним. Впервые за долгое время ему не интересны причины и возможные последствия. Всё происходящее кажется сном, воплотившимся в реальность. И сейчас Лань Чжань просто хотел быть рядом с тем, кого по своей нерешительности отпустил.