ты свободен

Не оставь, прими и отогрей, Я страшно замёрз. И горло моё молчит. Не оставь, прими, отогрей. Ладони и гвоздь. И сердце опять стучит. Александр Иванов — Крест и ладонь

Please Please Please Let Me Get What I Want — Clayhill       Задаюсь вопросом, сколько всего должно в жизни случится, чтобы человек наконец-то осознал, что любая борьба бессмысленна? Как ни старайся, как не изворачивайся, будто уж на сковороде, все равно окажешься там, откуда не выбраться. Будешь использован, раздавлен или вовсе уничтожен. Кем-то или чем-то, это уже не играет… абсолютно никакой роли.       После того, как Крис ушел, громко хлопнув входной дверью, я не мог даже пошевелиться. От боли, что скрутила тело. Между ног, в животе и в разбитых губах она противной пульсацией отбивала мое сердцебиение. Но физическая боль оказалась таким пустяком.       Гораздо хуже было внутри, так противно и мерзко, что я рыдал, не помня себя. Бесшумно так, обессиленно. Щеки продолжали намокать от слез, пока я упорно всматривался в потрескавшийся потолок.       И все, о чем я думал, заключалось в одних лишь вопросах. Кто я такой? Сколько раз меня можно будет разбить на части? Сколько раз я смогу собраться после этого вновь? Ответы найти не получилось ни через пять минут, ни через несколько часов.       Осознание навалилось тяжелой ношей. Я не могу, да и не хочу собираться. Проще быть разбитым до основания, чтобы в следующий раз осколки лишь прозвенели где-то над ухом и остались такими и дальше. Это бездушно и отвратительно, но я уже пропитан отвращением к самому себе, больше просто некуда.       Меня душила обида. Почему именно я? Как ребенок, я продолжал задавать этот вопрос в собственных мыслях, пытаясь услышать, найти ответ. Но ничего не происходило. Тишина давила на меня неподъемным грузом, а я все продолжал безвольной куклой лежать на разворошенной, испачканной постели. Казалось, что если я сильно захочу, то мое сердце остановится.       Кое-как, проигнорировав боль в теле, я натянул на себя одеяло, прижал его к груди и, повернувшись набок, забылся глубоким сном. Там я вновь и вновь возвращался к тому, что сломало меня окончательно.

***

      Разбудил меня какой-то грохот в коридоре. Открыв глаза, я мгновенно зажмурился — солнце светило из окна прямо на меня, слепило так сильно, что боль в глазах импульсом разносилась по всему телу. Моя входная дверь вновь хлопнула. На мгновение я испугался того, что мог вернуться Крис. Но после этого мимолетного чувства меня пронзила лишь апатия. Кто бы там ни был, мне было все равно. Вор? Пусть. У меня нечего воровать. Крис? Что еще он может сделать такого, чтобы я пал ниже того, где уже нахожусь? Изнасиловать еще раз? Пускай. От еще одного раза хуже мне не станет… Мне теперь попросту не страшно. А больше… больше здесь некому находится. — Сехун?       От услышанного голоса я дергаюсь, вновь почувствовав жжение внизу, но так и остаюсь лежать на кровати, не шевелясь. — Почему дверь открыта? Ты уснул, забыв о ней? — бодро кричит Чанёль.       Слышу, как он разувается, и по звуку догадываюсь, что на пол он ставит какие-то пакеты. Смотрю в стену и чувствую, как от прохлады начинает мелко дрожать мое тело. — Ты все еще спишь? Просыпайся.       Дверь в мою комнату открывается, и Чанёль заходит внутрь. Нет ни сил, ни желания поворачиваться к нему. Какое-то время ничего не происходит, наверное, он просто стоит в дверном проеме, не решаясь зайти и разбудить меня. — Все, пора просыпаться.       Лениво смаргиваю с ресниц невысохшие слезы. Чанёль обходит кровать, останавливаясь напротив меня. Не могу видеть его лицо, но он не пытается сесть или что-то сделать. Смотрю на его ноги в черных джинсах. Вчера на Крисе были точно такие же. — Уходи, — сдавленно шепчу я. Пытаюсь придать голосу громкость и четкость, но все равно выходит какое-то хриплое шуршание: — Уходи.       Выгляжу я паршиво. Мне не нужно рассматривать себя в зеркале, чтобы знать это. Под носом у меня засохшая дорожка крови, кожу на щеках неприятно стянули слезы, во рту все еще привкус железа, да и щека все так же ноет от нескольких пощечин. — Что произошло? — слишком громко кричит, хотя скорее рычит Чанёль, резко садясь на корточки перед кроватью.       Сталкиваемся взглядами, и я не отвожу свой. У меня нет сил ни на что, даже на то, чтобы отвернуться или закрыть лицо руками, прячась от стыда. Представить боюсь, как я выгляжу в его глазах сейчас. — Чанёль, прошу, уйди. Я не хочу тебя видеть. — Что, черт возьми, произошло?!       Он рывком сдирает с меня одеяло, оставляя еще более беспомощным и беззащитным. Скользит взглядом по моему обнаженному телу, и я следую его примеру, осматривая себя. Синяки, ссадины, засохшая кровь. Моя футболка так и осталась задранной до груди. Все внизу перепачкано. Вижу, как темнеет взгляд Чанёля, как он сжимает кулаки, как на его лице начинают ходить желваки.       Но все, что я делаю, — это просто натягиваю на себя одеяло обратно, закрывая глаза и отворачиваясь. — Сехун…       Чанёль вновь обходит кровать, садится передо мной на колени и сжимает мои ладони. Шиплю от боли, и он тут же отпускает меня, шепча тихое: — Прости…       Открываю глаза, ловя взгляд Пака. В нем столько… столько боли. И это рушит все выстроенные стены моего безразличия, они безжалостно трещат по швам, выпуская наружу так усердно спрятанные мной чувства и эмоции. Пробивает дрожь, и становится до ужаса холодно. Глаза щиплет, физическая боль в теле ощущается в разы сильнее. На меня обваливается осознание случившегося. Того, что со мной сделали. Отсутствие Чанёля тогда и его присутствие сейчас. — Болит? — спрашивает вдруг он надломленным голосом.       Чанёль, черт подери, исчезни! Уйди. Пожалуйста. Не внушай мне ложных надежд, не внушай того, что у меня… у нас никогда не будет.       Хочу крикнуть ему это в лицо, но понимаю, что не могу. Голос просто не слушается меня, предательски срываясь всхлипами на каждую мою попытку заговорить. Вместо этого, лишь молча киваю, протягиваю руку вперед и сжимаю пальцами ткань его свитера, задыхаясь от недостатка воздуха и подступающих слез. — Сильно? Встать можешь?       Мотаю головой, закрывая глаза. Я тяну ткань его кофты на себя, и Чанёль меня понимает. Он забирается ко мне на кровать, обнимает и прижимает к себе, разрешая мне выплеснуть все, что так долго копилось внутри. Я столько раз показывал ему свои слезы, столько раз проявлял слабость, а он все еще здесь.       Утыкаюсь носом в его плечо, рыдая навзрыд, в голос, с противными всхлипами. Чанёль лишь гладит меня по спине, зарывается носом в мои волосы, что-то шепчет, но я не слышу.       Больно, противно, омерзительно на душе. Картинами всплывает весь вчерашний вечер, все, что произошло. Как надоевшую игрушку, помятую и использованную, меня оставили лежать в грязной постели, раздирать самого себя на части, вскрывать зажившие раны. Дважды. Надо мной надругались дважды. А я все так же не смог ничего сделать, позволяя и не сопротивляясь.       Слезы уже не текут из глаз, я просто лежу в объятиях Чанёля, истерично вздыхая и прижимаясь к нему. — Не… не уходи, прошу, Чанёль, не оставляй меня.       Не позволяй Крису оказаться правым, не позволяй ему выиграть. Не ломай меня еще больше. — Не буду. Веришь? Не оставлю. — Верю.       Верю. — Чанёль, это было ужасно. У меня болит все тело, меня тошнит. Я не знаю, что мне теперь с этим делать. Как мне идти дальше?       Он молчит, а я слушаю его тяжелое дыхание. Как легко оказалось сдаться. — Ты можешь подняться? — Не знаю. — Подожди меня здесь.       Чанёль поднимается с кровати, а я быстро хватаю его руку. — Куда ты? — Я в ванную. Скоро приду. Подожди здесь.       Он аккуратно целует меня в лоб и выходит из комнаты. Слышу, как начинает литься вода в ванной. Какое-то копошение, но я не могу его разобрать, продолжая все так же бездвижно лежать на кровати. Но только сейчас я проскальзываю рукой под одеяло, касаясь груди, живота, бедер. Чувствую присохшие корочки крови и спермы, они стягивают кожу и вызывают неприятные ощущения. Внизу живота все продолжает изнывать от боли и дискомфорта.       Морщусь от отвращения, начиная ногтями отдирать все, что получится. Кожа краснеет, и остаются длинные розоватые полосы на тех местах, которые я успел расчесать. С каждой секундой начинаю делать это еще усерднее, пытаясь содрать хотя бы какие-нибудь напоминания о вчерашнем.       Но меня прерывает Чанёль, аккуратно перехватывая мои запястья. Поднимаю на него взгляд и пугаюсь. Покрасневшие глаза, мокрые волосы, с которых капает вода, закушенная до крови губа и хмурые брови. А взгляд такой отстраненный и спокойный, что я хочу прижать его к себе и помочь ему успокоиться. — Чанёль… — Пойдем.       Он откидывает одеяло, на секунду морщась от того, что видит. Я расцарапал кожу до крови. Опускаю виновато глаза, но он все равно подхватывает меня за плечи и помогает подняться. Как только ступаю ногами на пол, чуть не падаю, потому что колени подгибаются и стоять невероятно тяжело. Но Чанёль вовремя подхватывает и почти самостоятельно несет меня.       Когда мы заходим в ванную комнату, я вижу заполненную водой ванну. А потом… потом я перевожу взгляд на себя в зеркало и хочу провалиться сквозь землю. Спутанные и торчащие в разные стороны волосы, слишком яркие синяки под глазами, запекшаяся кровь, следы от слез. Противно.       Если бы у меня были силы, то я бы стащил со стиральной машины что-нибудь тяжелое и швырнул это прямо туда. Но Чанёль меня отпускает, заставляя опереться спиной на стену. Он тянет мою перепачканную футболку вверх, и я остаюсь полностью обнажен, хочу закрыться, боюсь его взгляда. Но он такой отрешенный, спокойный, что это желание пропадает, и я полностью доверяюсь Чанёлю.       Он помогает мне залезть в ванну, и когда теплая вода касается кожи, я не могу сдержать судорожного вздоха. — Потерпи немного. Станет легче. Расслабься.       Погружаюсь в воду, сжимая руки до белых костяшек и жмурюсь так, что глаза начинают болеть. А Чанёль лишь сжимает мое плечо, второй рукой проверяя температуру воды. Когда я расслабляюсь, стараясь забыть о боли, то погружаю и руки в воду. Ладони тут же начинает неприятно жечь, и я раскрываю их под водой, замечая следы от ногтей. На обеих ладонях. Такие красные, противные.       Чанёль тоже их замечает, опускает свою руку в воду и касается ею этих ранок. А потом просто вынимает из воды наши руки и осторожно прижимается губами к ним. — Прости, — стукаясь лбом о бортик ванны и все еще продолжая сжимать мою ладонь, шепчет Чанёль. — Прости меня, пожалуйста. Слышишь? Прости. Я не должен был уезжать. Не должен был оставлять тебя одного. Не сейчас. Надо было тебе остаться у меня. Я не подумал… Сехун, прошу, прости меня.       Не могу сказать ни слова, просто кивая и сдерживая всхлип. Стараюсь сжать руку Чанёля в ответ, но не могу, ранки саднят и чешутся. Чанёль не виноват. Ни в чем, черт возьми, не виноват. И внутри копошится целый рой мыслей, слов, которые я просто не могу выразить. Не знаю, как.       Он касается рукой моего затылка и осторожно тянет на себя, еще раз касаясь губами лба. Опять они у него ледяные, я чувствую это. — Я сейчас вернусь.       Он выходит, оставляя меня одного. Не слышу, что он делает, не могу разобрать, хотя Чанёль не закрыл за собой дверь, просто прикрываю глаза и погружаюсь в воду еще немного. Она медленно окрашивается в бледно-розоватый, становится мутной. Раны все еще неприятно саднят, но уже не так сильно. Терпеть это не так страшно.       Не знаю, сколько времени проходит, но кажется, что Чанёль возвращается быстро. Он легко трясет меня за плечо, заставляя открыть глаза. — Вставай. Вода остыла.       Он опять подхватывает меня под мышками, помогая подняться. Мне тяжело, и я держусь за стену, чтобы не упасть. Чанёль вынимает пробку, и вода начинает плавно стекать в слив. Он берет в руки мочалку, наливает на нее немного геля для душа и начинает обтирать ею меня.       Жмурюсь от боли и стыда, но Чанёль словно бы не замечает этого. Когда он касается ран, царапин или синяков, то действует аккуратно, и я расслабляюсь. Но стоит только его рукам коснуться моих ягодиц, как я тут же дергаюсь и, развернувшись, сжимаю его руки пальцами, убирая их от себя. — Не надо… — Сехун, тебе нужно вымыться. Отвернись.       Всматриваюсь в его глаза, боюсь, не могу, не хочу. Но во взгляде напротив таится немая просьба, она заставляет повиноваться, и я покорно отворачиваюсь, чувствую, как Чанёль продолжает отмывать мое тело. Стыдно, жмурю глаза и закусываю губу, молюсь, чтобы все это наконец кончилось.       Когда Чанёль отстраняется, легко выдыхаю, расслабляясь. Он включает душ и начинает смывать с меня пену. А потом выдавливает на руку шампунь и намыливает мне волосы. Не свожу глаз с его серьезного лица. Он даже не смотрит в ответ, отдавая все свое внимание моим волосам.       Чанёль смывает с меня шампунь, рукой осторожно касается лица, отмывая и его, а потом, выключив воду, помогает мне вылезти из ванной. Он закутывает меня в чистое полотенце и отводит в комнату. Там я вижу аккуратно застеленную новым бельем кровать, чуть приоткрытое окно. Как только Чанёль помогает мне сесть, он тут же закрывает его, возвращаясь ко мне. Садится на колени и долго смотрит на мое лицо. А потом совсем тихо спрашивает: — Стало легче?       Киваю, стараясь улыбнуться, но ничего не получается. Так что Чанёль просто подходит к шкафу, достает мои домашние вещи и помогает мне переодеться. Потом вновь скрывается в коридоре, после возвращаясь с аптечкой в руках. Он обрабатывает мои ссадины обеззараживающей жидкостью. Перевязывает ладони, чтобы не было видно этих следов от моих ногтей, задерживая на запястьях свой взгляд. Зарываюсь пальцами в его волосы, чувствуя их мягкость, и успокаиваюсь. — Ложись, — тихо просит Чанёль.       Киваю и залезаю на кровать, накрываясь одеялом. Стало легче. Гораздо легче. — Голоден? — Нет. — Хочешь пить? Или что-нибудь еще? — Нет. Ляг со мной.       Чанёль забирается на кровать, ложась поверх одеяла. Не сопротивляюсь, просто прижимаюсь к нему и стараюсь расслабиться. У меня это получается. Он обнимает меня за плечи, вплетает пальцы в мои мокрые волосы и гладит мои руки.       Так мы лежим очень долго, не шевелясь и не произнося ни слова. А потом он нарушает эту тишину: — Тебе нужен отдых, Сехун. Если хочешь рассказать, что было, то я тебя выслушаю. Если нет, то я не буду настаивать. — Я не хочу говорить об этом. — Поспи, хорошо? — Хорошо. Ты ведь не уйдешь? Когда я проснусь, ты будешь рядом? — Мне надо уехать ненадолго. Засыпай, я буду рядом, а потом уеду, хорошо? Я ненадолго. — Ты же-… — Вернусь. Я обязательно вернусь. Верь мне. Я возьму твои ключи. Не вставай с кровати, что бы не случилось, хорошо? Я смогу войти, а остальным здесь быть не нужно. Ты меня понял? — Понял.       Киваю еще раз, а потом прижимаюсь к Чанёлю, будто к спасательной соломинке. Теплой такой, даже обжигающей. С ним мне стало легче. Я расслабился и позволил себе отключиться, забыться спокойным сном.

***

      Когда я проснулся, на дворе уже стоял вечер. Я долго не мог встать с постели, просто лежал на ней, лениво водя рукой по пустой половине кровати. Чанёля, как он и сказал, не было. На подушке я нашел записку, в которой он написал то же самое, что и говорил несколькими часами ранее.       Когда живот свело спазмами, я с трудом встал с постели и прошел на кухню. Там стояла накрытая тарелка с едой, оставленная Чанёлем. Я заварил себе чай, разогрел суп из какого-то ресторанчика и поел.       Внутри продолжала скрести тревога. Но я старался ее игнорировать. Несколько раз проверял телефон, написал одно смс Чанёлю, спрашивая, когда он вернется, но ничего в ответ не получил. Грязное постельное белье я нигде не нашел, как и пакета с мусором. Чанёль просто выкинул его. И я… был благодарен за это.       Я продолжал настырно вертеться около окна, постоянно осматривая двор, вдруг смогу застать его машину. Но время шло, и ничего не происходило. Я потянулся к пачке сигарет, хотел покурить, но, вспомнив, что ее касался Крис, я отбросил пачку куда-то в угол, и желание отпало само собой.       Когда на улице стемнело и я уже порядком изнервничался, дверь в мою квартиру начала открываться. Я услышал, как поворачивается ключ в замке, и сорвался с места, все еще прихрамывая. Я остановился в дверном проеме, с облегчением узнавая спину закрывающего дверь Чанёля.       Я обрадовался, но, стоило ему повернуться, как моя радость сию же секунду испарилась. Недавно зажившие ссадины и сошедшие синяки, вновь наливались краской. Бровь была рассечена, уголок губы разбит, а костяшки рук сбиты в кровь. Но его глаза светились ярко, и на губах была такая теплая, счастливая улыбка, что я не смог сдержать своей. Он кинулся ко мне, зажимая в объятиях. Я охнул от боли, но не позволил Чанёлю испугано отстраниться. Лишь прижал к себе сильнее, зарываясь пальцами в его волосы. Я чувствовал, как он шумно дышит, как тихо смеется и сильнее сжимает мою талию в своих руках. — Теперь все позади, — все-таки шепчет он. — Ты вернулся.       Я облегченно выдыхаю, расслабляясь и обмякая. Сил все еще нет, и ноги начинают дрожать, так что Чанёлю приходится помочь мне дойти до кровати и сесть на нее. Он садится передо мной на колени, сверкая своей улыбкой, я касаюсь кончиками пальцев его лица, очерчиваю линию бровей, носа, губ и продолжаю улыбаться. Чему-то. Кому-то. Чанёлю. Себе, в конце концов. — Все кончено, — продолжает он. — Завтра этого клуба не будет.       Удивленно округляю глаза, замирая. — Статья на сайте будет опубликована завтра, ровно как и поступят в продажу печатные издания. В этой статье есть все. Доказательства того, что там незаконно занимались проституцией, есть важные имена замешанных в этом людей, показания пострадавших. — Что?.. — Ты не первый, Сехун. И был бы далеко не последним. Я смог найти нескольких парней, что работали незадолго до тебя. Они согласились мне все рассказать. Заявление на директора уже лежит в отделении полиции. Знаешь, а ведь у него сеть таких клубов. По всей Корее, мы смогли выяснить местоположения почти всех. Все данные, что нам удалось собрать, расписаны в статьях и заявлении. Завтра утром этому клубу и всем, кто с ним связан, придет конец. — Ты?.. — Я. Я долго собирал информацию, вчера ездил за последними показаниями паренька из Тэгу. Заявление на Криса тоже лежит в полиции. Он соучредитель клуба, по сути, простой сутенер, привлекающий молоденьких мальчишек. Насильник. У вас ведь были несовершеннолетние?       Судорожно киваю, не зная, что еще сказать. — Это уголовная статья. И довольно-таки серьезная. Им грозит от трех до восьми лет лишения свободы. А учитывая, что все доказательства у нас на руках, им не избежать наказания. — А я?.. И остальные? — Вы пострадавшие. Вас будут вызывать в суд для дачи показаний. Но все, связанное с тобой, я подчистил. Ты никак не касаешься работы этого заведения и никогда там не появлялся. Ты понял? Все. Это все. Конец.       Только сейчас замечаю, что мои щеки опять мокрые. С плеч словно бы свалился давно лежащий на них груз, и дышать стало в разы легче. С Чанёлем. С ним мой воздух позволяет мне жить. — Как? Когда? Как ты смог?.. — С первой же нашей встречи я начал работу. Я хотел помочь тебе, всем вам. — А сейчас? Твое лицо, — касаюсь его щек, провожу пальцами по губе и скулам. — Пустяки, Сехун. Это не имеет… абсолютно никакого значения.       Перевариваю все сказанные Чанёлем слова, не веря, что все так оно и есть. А когда смысл все-таки доходит до меня, я кидаюсь к нему на шею, падая на колени и прижимая его к себе. — Дурак. Какой же ты дурак.       Чувствую, как он медленно касается моей талии, а после утыкается лбом мне в плечо. В который раз он страдает из-за меня? В который раз спасает? — Сехун?       Мычу что-то невнятное, вместо ответа. — Пожалуйста. Очень тебя прошу. Собери сегодня все свои вещи. Все, что посчитаешь нужным. Я сделаю то же самое. — Зачем? — Давай уедем? — Из Сеула? — Куда-нибудь к морю. — К солнцу? — К спокойствию.       Зажимаю пальцами ткань на кофте Чанёля и смеюсь в голос. — Навсегда. Из этих чертовых джунглей. Здесь нет жизни. Я ошибался, Чанёль. В большие города уезжают не жить, а медленно умирать. А я не хочу, слышишь? Не хочу! Увези! Увези меня так далеко, как только получится.       Чанёль кивает, его волосы щекотят мое ухо, а я все продолжаю истерично смеяться. Мой кошмар наконец-то закончился. И пускай это может быть плодом моего больного, сломанного воображения, выдуманный мной мир. Мне плевать! Я буду жить в нем, никуда больше не уходя. Буду с Чанёлем, рядом, так близко, как только смогу.       Я позволяю себе последний раз собраться. Заклеить разбросанные осколки и научиться с ними жить.       Не знаю, сколько мы сидим вот так на полу, но в какой-то миг, когда мое сердце успокаивается, Чанёль произносит те самые слова, которых я так долго ждал: — Ты свободен.