My Own Blood/Моя собственная кровь

Злясь на Тома за то, что он причинил боль её лучшему другу, Гермиона отказывалась разговаривать с ним на протяжении двух дней. Рон — замечательный человек, и её брат просто не имел право делать что-то плохое в его сторону только потому, что он «мистер совершенство». После этого случая Гермиона быстро удостоверилась, что не прикасалась к кому-либо, если это не было необходимо. Особенно к Невиллу. Том возненавидел его с самого первого дня. — Ты закончила? — спрашивает Том нетерпеливо, облизывая сухие от внутреннего предвкушения губы. Она слегка дёрнулась, пытаясь освободить руку из его стальной хватки. — Нет, — немного резко отвечает Гермиона. — Том! Мне нужна ещё одна рабочая рука. Да будет тебе известно, что зелье будет готово через три недели, а теперь просто заткнись и дай мне работать. Он всё ещё держит её за руку, чувствуя как его пронизывает жар, исходящий от тела сестры, и от котла. Как забавно, что это беспокоит Гермиону. Том отпускает её. Ведь всего один неправильный шаг, и тот месяц который они угробили на это грёбанное зелье — окажется бесполезной тратой времени. Вместо надоедания сестре, он начинает исследовать туалет. Под длинным, в разводах и пятнах, зеркалом тянулся ряд треснутых каменных умывальников. В мокром полу отражались тускло горевшие огарки свечей; краска на дверях кабинок облупилась и кое-где висела хлопьями, у одной дверь болталась на единственной петле. Единственное, чего не хватает, — это призрак, преследующий его. Все краны сломаны? Прекрасно. Похоже, ему придётся прочитать Гермионе лекцию о гигиене после зельеварения. Один за другим он открывает и закрывает краны. Том начинает с самой левой раковины. Ручка ржавая, и когда он пытается ее повернуть, та отказывается сдвинуться с места. Том слегка пожимает плечами и переходит к следующему. Ручка второго крана повернулась, но вода так и не потекла. Один за другим он продолжает проверять краны. Но дальше Том натыкается на другой кран, не похожий на остальные. Он отличается тем, что над ним высечена змея. Том бережно проводит пальцами по резьбе. Внезапно в его горле образовывается ком, сердце начинает бешено стучать и он не может унять странные чувства, нахлынувшие на него с головой. Что-то в нём отчаянно кричит и буквально умоляет сказать что-то на Парлстентанге. Но Том молчит. Что он скажет? Тем более, ему никто не ответит. — Том? Внезапный голос Гермионы подобен в тишине взрыву и он вздрагивает. Сестра смотрит на него с любопытством. — С тобой всё в порядке? Ты уже минут десять пялишься на эту раковину. Он не отвечает, все еще исследуя змею. Может быть… Но Том отряхивается от этой мысли. Тайная комната в ванной для девочек? Это просто глупо. Из всех украшений, мебели и оборудования, которое он и Гермиона нашли в Хогвартсе, это единственная вещь, у которой есть резьба змеи. Ну, конечно, не учитывая всё то, что находится в Слизеринской гостиной. Он должен будет обязательно осмотреть этот кран позже, когда оборотное зелье будет наконец готово. И… это будет тупо, если странная раковина окажется как-то связана с тайной комнатой. Почему из всех мест в Хогвартсе именно ванная комната? Девочек! Рука Тома всё ещё висит над ручкой крана. Он поворачивается к Гермионе. — Ничего. Просто интересно, как вы, девочки, моете руки со сломанными кранами здесь. Что же, он обязательно разберётся с этим позже. Сестра смотрит на него недоуменно. Э, ладно? Вероятно, Том расскажет ей позже. Он никогда ничего не скрывает от нее. — Последний работает правильно, — тихо говорит она. Том поворачивает кран и да, он работает.

***

Настал февраль. Время действий. — Кто первый? — немного нервно спрашивает Гермиона, держа флакон с оборотным зельем в правой руке. Её левую руку держит брат. Который с жадностью смотрит на флакон. Это был действительно хороший вопрос. Должен ли он иметь удовольствие видеть эмоции Гермионы на его лице? Или он должен испытывать удовлетворение от ощущения Гермионы, как самого себя. Оба этих предложения заманчивы, но ему нужно выбрать что-то одно. В конце концов, — Сначала ты. он выбирает Гермиону. Её рука тихо проходит по его шелковистым волосам, и со вздохом, Гермиона осторожно выдёргивает один волосок. Она бросает его в зелье, и оно превращается из грязно-коричневого в изумрудно зеленый. Их глаза встречаются ненадолго, прежде чем Гермион одним глотком выпивается зелье. Том видит всё, как будто в замедленном темпе. Немного оборотного зелья попадает на уголок её губы, и Том не может избавиться от навязчивого желания стереть его своим большим пальцем. Но он должен видеть это превращение полностью. Внезапно её кожа начинает пузырится, Гермиона становится на целых два дюйма выше. Челюсть обостряется, а щеки становятся меньше. Все, через несколько секунд перед Томом стоит его копия. Все, о чем думал Том в этот момент, это то, как он давно мечтал об этом. День и ночь, он продолжал верить в то, что однажды они станут одинаковыми. И вот она. В то время как поза Тома более расслаблена, Гермиона держится прямо. Ее грудь (или, вернее, его грудь) тяжело вздымалась. А потом ее глаза. Она может быть похожа на Тома сейчас во всем: от его волос, носа, губ, рук и тела. Но глаза. Ее манящие и выразительные глаза. Это всегда будет Гермиона. Эти ее глаза всегда рассказывают историю. Они сияют как капли дождя на солнце, когда она грустная; они яркие как солнце и решительные, когда она находит хорошу книгу; они жёсткие и сильные, как у льва (и тут символ её факультета, всемогущий Мерлин!) когда она сердится. У него было много времени изучить их, поверьте. Прямо сейчас ее глаза широко распахнуты от волнения. Она не зеркало, но она просто его. Особенно сейчас. Ему принадлежит она полностью и без остатка. — Что ты думаешь, Том? — она делает весьма глупый в такой ситуации оборот вокруг себя, и он вдруг осознаёт, что у его другого тела есть юбка. Он не может выразить словами свои чувства. Может быть, он может попробовать, но он этого не сделает. Том притягивает её за гриффиндорский галстук и целует. Из нее выходит слабый писк, их зубы сталкиваются, а носы натыкаются друг на друга. Он хватает ее затылок, прижимая ближе и чувствуя легкую щекотку волос, таких привычных волос… Он кусает её (или свою?) нижнюю губу, и понимает, что каждый раз, когда она это делает, каждый раз, когда он держит губу своими красивыми пальчиками, Том хочет укусить ее. Он надеется, что когда Гермиона вернется к своей форме, ее губы все еще будут опухшими от его зубов. Она задыхается, когда его язык неуклюже проникает в её рот. Тома трясёт только оттого, что Гермиона сейчас — это он сам. Это его губы, которые он целует, обед, который он дегустирует как самый сладкий и запретный плод. Но под всем этим маскарадом Гермиона. И, черт возьми, это самый вкусный наркотик.