Письма и их последствия

      Без аппетита жуя хлопья, Генри украдкой наблюдал за мамой. В последнее время она как-то изменилась. Это не бросалось в глаза, и вряд ли кто-то посторонний заметил бы эти перемены, но для ее сына они были очевидны.       Вот и сейчас, стоя к нему спиной, она собирала для него ланч, и в этом не было бы ничего удивительного, — она делала это сотни раз с тех пор, как Генри пошел в школу, даже когда была сильно занята или болела (что, к чести Реджины, случалось крайне редко), — если бы не одна маленькая деталь.       Нарезая хлеб (и не забыв при этом заботливо обрезать корочки) и щедро смазывая его арахисовым маслом, подготавливая овощи, которые после отправятся в ланч-бокс вместе с сэндвичем, Реджина... напевала. Точнее, мурлыкала что-то себе под нос.       Это было... ну очень необычно.       А еще каждый раз, когда она поворачивалась, Генри мог видеть, что она улыбается чему-то. Морщинки, которые, казалось, прочно обосновались между бровями, теперь разгладились, и вся Реджина выглядела какой-то помолодевшей. Она легко передвигалась по кухне, бесшумно ступая по ламинату в своих мягких тапочках-собачках. У Генри глаза на лоб полезли, когда двумя днями ранее он увидел маму в этих «плюшевых монстрах», как она сама их окрестила. Он подарил их ей на прошлое Рождество, — еще до того, как мисс Бланшар отдала ему Книгу Сказок, и он узнал всю правду о приемной матери и о проклятье, — и она носила их ровно один день, и больше никогда не надевала, хоть и уверяла сына, что в восторге от подарка.       Ну конечно, — думал Генри позже, — разве будет Злая Королева носить какие-то уродливые тапки, это ниже ее достоинства.       Он помнил картинки из книги и все эти вычурные наряды, в которых изображали Злую Королеву иллюстраторы.       И пожалуйста, вот она, гарцует по кухне в этих огромных уродливых тапках, растрепанная, в цветастом переднике, перепачканном мукой (она приготовила тыквенные блинчики на завтрак, но Генри отказался, чисто из вредности, предпочтя хлопья из коробки аппетитно дымящейся горке панкейков), и улыбается так счастливо и искренне.       И сейчас она совсем не похожа на Злую Королеву.       Зато похожа на кого-то другого, — вот только на кого, Генри никак не мог понять.       Некто знакомый, которого она вдруг стала напоминать ему,...но кто именно?       Мальчик нахмурился, изо всех сил стараясь разобраться.       Между тем Реджина закончила упаковывать ланч, который отправился в рюкзак Генри, взяла два блинчика и села напротив сына. Потянулась за кленовым сиропом и добавила себе в тарелку скромную порцию вязкой жидкости. Он завороженно наблюдал, как аккуратно отрезает Реджина кусочек панкейка и изящно отправляет его в рот, жмурится и удовлетворенно мычит что-то себе под нос. Где-то он уже видел такое...       — Мам? — позвал Генри, напряженно вглядываясь в женщину.       Реджина тут же распахнула глаза и посмотрела на сына, улыбаясь:       — Да, родной?       И было что-то в этих глазах и этой улыбке, и в мягком голосе, в котором угадывалось беспокойство. Это было тепло, и нежность, и безграничная любовь,... и надежда.       В глазах у Генри защипало, и он быстро-быстро заморгал, а потом отодвинул от себя уже полностью размокшие хлопья и потянулся к тарелке с панкейками:       — Знаешь, я передумал, нет ничего лучше блинчиков на завтрак!       Широкая улыбка осветила лицо Реджины.       И тогда он понял. Он вспомнил. Она напоминала ему Маму.

***

      Реджине было не по себе. За последние двенадцать часов оба близких ей человека сумели по-настоящему ее удивить. В хорошем смысле, конечно, но... Это было чем-то необычным.       Она постаралась отогнать от себя мысль, что уже думает об Эмме Свон как о близком человеке. Потому что вот это было необычным.       Но когда за завтраком Генри внезапно окликнул ее, впервые за несколько недель назвав мамой, и посмотрел на нее своими ясными глазами, а потом набросился на блинчики, уплетая их за обе щеки, совсем как тогда, до книги, сердце Реджины ухнуло куда-то вниз. Она никак не могла поверить, что сын и правда сделал шаг навстречу. Но когда вместо того, чтоб промчаться грозной тучкой мимо нее за ворота, туда, где его уже ждал школьный автобус, Генри вдруг чуть не сбил ее с ног, прижавшись к Реджине в порывистом и эмоциональном объятии, а после, запрокинув голову, сказал ей: «Пока, мам!», она и вовсе потеряла дар речи. Ей едва удалось выдавить слабое: «Пока, милый», а потом он, еще раз помахав ей на прощание, скрылся из виду.       И теперь она стояла у самых ворот, крепко обхватив себя руками, и пыталась проанализировать ситуацию.       Она определенно не привыкла к приятным сюрпризам; если кто-то и проявлял к ней хорошее отношение, это всегда было неспроста. Всем, кто был добр к Реджине, руководили какие-то скрытые мотивы. Всем было что-то от нее нужно.       Сначала мать, которая проявляла свою любовь лишь в те моменты, когда ей было это выгодно — будучи почти профессиональной манипуляторшей, она точно знала, на какие кнопки надавить, чтобы Реджина беспрекословно выполняла все ее требования. Всего-то и надо было, что немного материнской любви — доброго слова, ласковой улыбки было достаточно, чтобы дочь, воодушевившись ее благосклонностью, слепо следовала четкому плану Коры на ее жизнь, который та составила, вероятно, еще до ее рождения.       Отец, конечно, любил Реджину, но и он хотел от нее несбыточного: чтобы дочь снова стала той, которой была когда-то, до гибели Дэниэла, до поспешного брака с Леопольдом, — наивной, милой девочкой, папиной дочкой. Но она не могла; не теперь, когда наконец-то поняла, что из себя представляла ее мать и их отношения, когда поняла, что жила под диктовку жестокой, властной женщины, — и первым звоночком был Дэниэл. А вернее, их отношения.       Дэниэл... Только он и был тем единственным, кто любил ее просто так, без какой-то выгоды, ничего не требуя взамен. Ее первая и, наверное, единственная любовь. Чистая, светлая и, как они были уверены, до гробовой доски. Что ж, они не ошибались.       Вот только не ожидали влюбленные, что конец будет так скоро, и что только один из них покинет этот мир, а второй будет жить. И страдать.       Реджина винила себя, но еще больше — свою мать. Разумеется, юная Миллс знала, что Кора никогда не одобрит этих отношений — Дэниэл был простым конюхом, не то что они — аристократы, жившие в огромном особняке с прислугой и собственной конюшней. У Коры были большие планы на дочь, которую непременно нужно было выдать замуж за какого-нибудь богатого и влиятельного человека — лучше всего, политика. И Дэниэл никак не вписывался в эту картинку.       Так что когда старшей Миллс стало известно о связи ее дочери с нищим конюхом, Кора приложила все усилия, чтобы положить этим отношениям конец. Как ни рыдала, как ни умоляла ее Реджина, но Дэниэл был тут же уволен, а провинившаяся дочь, как раз окончившая школу, отправилась учиться за границу.       Уже там, за тысячи километров от родного дома, Реджина получила страшные вести, — Дэниэл погиб. Погиб, спасая какую-то девочку, жившую по соседству от его нового работодателя. Ее лошадь понесла, и он перехватил до смерти напуганную горе-наездницу, но что-то пошло не так, и он не удержался в седле. Они упали вместе, — конюх и спасенная им девочка, — вот только последняя приземлилась прямо на Дэниэла и совсем не пострадала, тогда как он сам упал на спину, ударившись виском о булыжник, да так неудачно, что шансов не оставалось. Утешало одно: врачи говорили, что умер он мгновенно и не страдал перед кончиной.       Реджина не могла попрощаться с ним, не могла прийти на похороны, и только через полгода, вернувшись в отчий дом на каникулы, наконец-то посетила могилу возлюбленного. И поняла, что сказка кончилась; погиб единственный человек, которому было до нее дело.       Какое-то время она еще думала, что хорошее отношение людей может быть чем-то настоящим, но жизнь быстро разубедила ее в этом.       Когда впервые за шесть месяцев Реджина переступила порог родного дома, то поняла, что мать подготовила ей сюрприз. На праздничном ужине в честь возвращения дочери, помимо родителей Реджины, присутствовал кое-кто еще. Кора представила его как «особенного гостя», и уже в этот момент юная Миллс почувствовала, как сжимаются крепкие материнские тиски вокруг ее шеи.       Она тотчас узнала Леопольда Гогенберга, политика и любимца народа, из-за своей чистейшей репутации получившего прозвище «Король Леопольд». Оказалось, что он — старый приятель Коры, с которым она водила знакомство еще в университете. А то, как они общались за обедом, навело Реджину на отвратительную мысль, что Короля Леопольда и ее мать связывала не только дружба.       И это не было бы чем-то мерзким, не знай Реджина наверняка, что Гогенберг приехал по ее душу. А уже спустя несколько часов, когда обед был закончен, гость покинул особняк, а сама Реджина расчесывала волосы перед сном в своей комнате, Кора подтвердила ее теорию.       Она говорила, что они с отцом — в затруднительном положении, что она молчала, потому что не хотела расстраивать дочь, но теперь у нее нет выхода. Они в долгах, особняк под залогом, и нет никаких шансов расплатиться и не потерять дом без ее, Реджины, помощи. А Леопольд — богатый, влиятельный человек, пусть староват, но в хорошей форме. И ему как раз нужна жена, вот только подходящих претенденток маловато.       Ведь будущая миссис Гогенберг должна происходить из хорошей семьи, иметь незапятнанную репутацию, быть красавицей, чтобы Леопольду не стыдно было появляться с ней на мероприятиях, и достаточно молодой и здоровой, чтобы родить ему наследника. И что для Реджины должно быть честью, что он прислушался к совету Коры и обратил на юную Миллс внимание, ведь рядом с Леопольдом она будет как у царя за пазухой: сытой, одетой, при статусе. И родителям поможет, не зря же они ее растили...       Реджина слушала мать, кивала, и все больше ей казалось, что здесь и сейчас идут торги, а на продажу выставлена ее душа. И она должна отдать ее за статус, еду и крышу над головой,... и уверенность в том, что ее родители не пойдут по миру.       Кора выбрала идеальное время: Реджина была опустошена, она потеряла любимого, не видела смысла жить, и по-прежнему отчаянно искала материнского одобрения. И вот он — шанс его заслужить.       И она сказала Леопольду «да».       Через три месяца после свадьбы Реджина узнала, что рассказы матери о долгах и финансовых проблемах были наглой ложью.       А еще через три месяца Леопольд, обеспокоенный тем, что наследника так и не получается, отправил супругу к врачам. И тогда выяснилось, что детей у Реджины быть не может.       Эта новость вызвала противоречивые эмоции: Реджина была в ужасе, что никогда не испытает счастья материнства, но следом накатило облегчение — она больше не была нужна Леопольду.       Две недели спустя она подписала документы о разводе и вернула себе девичью фамилию, выйдя из брака с Гогенбергом так же, как и вошла в него — ни с чем. Согласно брачному контракту ей полагалось что-то от состояния Леопольда, но Реджина хотела разорвать все связи с бывшим мужем, и отказалась ото всех привилегий.       А потом съехала от родителей и покинула город, не сообщив им нового адреса, нашла подработку, поступила в университет, и начала жизнь, в которой никто, кроме нее самой, не мог указывать Реджине, что делать.       Миллс всегда была целеустремленной, истинным трудоголиком, а жизнь бок-о-бок с Корой научила ее искусству дипломатии, выработала жесткость и внутренний стержень, почти искоренила сентиментальность, подарила привычку уходить от ответов, скрывать эмоции за толстой броней — словом, сделала из Реджины идеального политика.       А потому не было удивительно, что после университета карьера Миллс быстро пошла в гору, и довольно скоро она заняла пост мэра в Сторибруке — своем родном городе, где она родилась и прожила пять лет, до тех пор, пока ее семья не перебралась в мегаполис.       Многие не помнили ее, — ведь она была еще малышкой, когда Кора решила покинуть этот уютный городок, поставив мужа и дочь перед фактом, — зато каждый знал ее родителей, и не для всех воспоминания о чете Миллс были чем-то приятным. А все из-за скверного характера Коры, так же, как и дочь, занимавшей высокий пост в Сторибруке (миссис Миллс была прокурором) и стараний ее супруга сглаживать конфликты, регулярно вспыхивающие между женой и горожанами, стараний, которые никогда не были успешными. Кору недолюбливали, но уважали, — ведь она была настоящим профессионалом. И вот теперь Реджина заняла примерно то же место в жизни города, хоть и обошла мать в занимаемой должности, — все-таки быть прокурором — не то же самое, что быть мэром.       После Дэниэла был только один человек, которого Реджина по-настоящему полюбила, и который, поначалу, тоже ее любил. Ее сын, которого она назвала в честь отца, — он стал для Миллс целым миром, наконец-то подарив ей смысл жизни, дав силы вставать по утрам. Но в последнее время Генри отдалился, закрылся от нее; все чаще ужины проходили в тягостном молчании, прерываемые только вопросами Реджины о школе и домашнем задании, и односложными ответами сына. Он смотрел на нее волком, демонстративно отказывался есть свои любимые блюда, уворачивался от объятий и больше не просил посидеть с ним перед сном.       Из-за дурацкой книги (а может, и не из-за нее вовсе, думала Реджина, а просто потому, что ей так и не удалось стать достойной матерью) он, кажется, совсем разлюбил ее; она, его мама, будто исчезла, а вместо нее появилась Злая Королева — настоящая дьяволица, с которой никто не хотел иметь дела, даже собственный сын, полагая, что связываться с ней — себе дороже.       Признаться, все чаще Реджина именно так себя и чувствовала. Она даже начала задаваться вопросом, а не прав ли Генри. Может быть, она и в самом деле создала проклятье, — а иначе как объяснить эту бездонную пустоту внутри, это мерзкое, удушающее одиночество, этот ледяной холод в ее груди?       И вот однажды все изменилось. Как-то внезапно, вдруг. Все началось с письма, которое Реджина обнаружила в ненавистной ей книге. Она конфисковала фолиант у Генри после особенно крупной ссоры, а после, успокоившись, хотела его вернуть, но обнаружила конверт, вложенный между страниц. С этого все и закрутилось.       И хотя Реджина была в ярости и чувствовала себя униженной, — ведь кто-то узнал о ней самое личное, сокровенное, узнал, что она, хоть и старалась изо всех сил казаться невозмутимым мэром со стальными нервами, на самом деле — обычная слабая женщина, которую ненавидит собственный сын, — так вот, несмотря на все это Реджина вдруг почувствовала себя... понятой. Значимой.       Она знала, что это было глупо, — позволять какой-то хамке и ее идиотскому письму оказывать на нее влияние, — но ничего не могла с собой поделать.       Она была так зла, что в самом деле заявилась к шерифу Грэму, почтив того личным визитом, хоть и зареклась это делать с тех пор, как разорвала их недо-отношения больше года назад. Нет, на самом деле между ними никогда не было романтических чувств, — они просто спали вместе, когда Генри не было дома. А потом, после нескольких месяцев подобной связи, Реджина стала так противна сама себе, что положила этому конец.       Но в этот раз, фурией ворвавшись в участок шерифа, после краткого и яростного изложения ситуации и отданных приказов, она нарушила данное себе слово, позволив Грэму взять ее прямо там.       Но и это не успокоило клокочущий в ней гнев, и тогда Реджина вновь последовала совету Арчи — написала идиотке Эмме Свон письмо.       И неожиданно получила ответ.       Ей было не по себе, так как Миллс не представляла, как эта девчонка проворачивает подобные трюки. А еще в ней кипела ярость, и любопытство, и каждое письмо вызывало в ней целую гамму чувств, которым Реджина при всем желании не могла бы дать названия. Этот мощный поток из самых разных эмоций захлестнул ее, заполняя пустоту, затягивая зияющую дыру в груди, вытесняя одиночество и страхи; и, вопреки здравому смыслу, Реджина понимала — она хочет, чтобы письма продолжали приходить. Потому что из-за этой чертовой Свон она снова чувствовала себя живой.       А затем все снова изменилось.       Эмма изменила правила игры.       Уверяя, что не лжет, она предложила Миллс поучаствовать в эксперименте. И это сработало.       Осознание того, что магия и впрямь существует, что так ненавистная ей книга Сказок стала единственным связующим звеном между ней и Эммой, почему-то совсем не шокировало Реджину. Нет, поначалу она удивилась, конечно, но быстро смирилась с таким положением вещей.       Вероятно, ее уже ничем нельзя поразить, решила Миллс. А может, она просто чувствовала, что к этому все идет? Реальный мир уже давно перестал казаться ей чем-то незыблемым, и то, как пусто в нем было, какими тусклыми были краски, — все это почти кричало Реджине, что так не бывает, так просто не может быть. Должно было быть что-то лучшее в жизни, — просто обязано.       И вот, оно свершилось.       И это было прекрасно.       До тех пор, пока Эмма вновь не решила изменить правила игры.