О том, что между ними

Бакуго задумчиво вертит в руках овощ. Верхняя губа изгибается, демонстрируя ряд острых зубов. Тыква, играющая роль фонаря, сразу же меняется в лице: из спокойной мягкой улыбки ее рот исказился в непонятную линию. Наверняка, будь у нее человеческие глаза, нормальные, не криво вырезанные в ее мякоти, зрачки бы бегали туда-сюда, лишь бы избежать зрительного контакта с Кацуки. Каждый раз, когда Бакуго берет тыкву в руки, свет ее становится практически красным, огненным, но при этом домашним и уютным, словно камин в гостиной. Но Бакуго не было известно, как выглядят камины. Никогда он в своей жизни не видел ничего такого. Только слышал из сказок. Подобное изменение подставляло самого призрака, который все время стоял в стороне с одним выражением лица — безразличие. Оно пугало, но только первое время. Потом Кацуки привык. Пламя свечи начинает дергаться, тени прыгают вокруг, а свет постепенно меняется. Красный сначала становится более ярким, солнечным, оранжевым, а после затухает. Только почти незаметное свечение продолжает исходить через вырезы в тыкве. Смущение Изуку взяло над ним верх, и призрак не может себя контролировать. Молчит. Смотрит прямо на Бакуго своим испытывающим пустым взглядом и ждет, когда оборотень наиграется. Блондин в ответ на это только усмехается. Иногда Кацуки кажется, что овощ трясется в его руках, дрожит. Но он не может быть уверен, что это не его воображение просто разыгралось. Зато уверен в том, что при жизни Изуку был теплым, горячим. Потому что тыква всегда горячая. Бакуго демонстративно рычит. Ему не хочется показывать Изуку свое искреннее отношение к происходящем. Однако хвост его ходит ходуном, выдавая своего хозяина с головой. Оборотню всегда интересно. Сколько бы раз он не пытал рыжий овощ. Да и, блять, Бакуго понимает, что Изуку знает все. Сколько лет они вообще знакомы с Изуку? Десять? Сто? Тысячу? А может, вообще всего-навсего один день, просто он затянулся. И Бакуго знает Мидорию не так уж и долго, как ему кажется. Их отношения нельзя было назвать ни дружескими, ни романтическими. Вообще никакими. Они просто плыли по течению, не заточая себя в рамки чего-то одного. Бакуго делал то, что ему хочется. Изуку — позволял это делать, не говоря ничего ни «против», ни «за». Он мог, конечно, что-то побубнить, но это все было таким невнятным, что никак нельзя было сказать, что призрак действительно против всего. Да господи, Бакуго был уверен, что эта летающая хреновина получала удовольствие от происходящего! Да его тыква была прямым доказательством этому! И Бакуго пользовался этим, только сильнее доводя призрака. В этом мире, где отсутствует смена дня и ночи, тяжело что-то подсчитать вообще. Сами слова, «день» и «ночь», являются простыми условностями. Они ничего не значат, ничего не показывают, кроме того, что «днем» принято бодрствовать. «Ночью» — спать. Помимо этого различий нет. Вечная тьма, туман, рыжеватый свет от фонарей. А если уйти куда-то подальше от небольшого городка или отдаленных домов — становится совсем темно, черно, не видно и на метр вперед. И только когда луна выходит из-за плотных облаков, которые покрывали небо большую часть времени, все вокруг освещалось приятным, но таким холодным голубым светом. Бакуго вновь кидает короткий взгляд на призрака. Тот висит в воздухе, поднимается и опускается, паря. Из-за этого просто невозможно было сказать, выше он был бы при жизни Бакуго, ниже, или они были бы примерно одного роста. Хотя большую часть времени Изуку опускался буквально на метр над землей (Кацуки отсчитывал от середины его талии, где все еще более-менее можно было различить очертания его балахона), из-за чего он казался на полголовы ниже самого оборотня. Мешал точный рост определить еще и капюшон, который неведомым образом болтался на голове призрака. Капюшон явно был приподнят над головой, и Кацуки не мог точно сказать: держался он из-за пышной шевелюры призрака или же это опять его «причудливость», как сверхъестественного существа. Бакуго ухмыляется шире. Одной только нервно дрожащей тыквы ему всегда мало. Нужно больше. Хочется выбить хоть какую-то явную реакцию из призрака. Этот взгляд невыносим. Да, оборотень привык, что все чувства призрака заточены в каком-то овоще, но иногда, если не задумываться об этом, тяжело ассоциировать все происходящее вокруг одной небольшой тыквы с самим Мидорией. А еще Изуку чувствует на себе все, что Бакуго делает с овощем. Сам Кацуки не знал точно, действительно ли призрак ощущает что-то такое физически, или же он просто переносит свой образ в руки Бакуго, но факт остается фактом. Что бы блондин не делал, это вызывает ту или иную реакцию у призрака. Он оглаживает подушечками больших пальцев рыжую кожицу, а затем резко сгибает пальцы, впиваясь длинными потемневшими на концах когтями в плоть. Вырезанные глазницы в тыкве широко открываются, а потом превращаются в узкие щелочки. Кацуки переводит взгляд обратно на Изуку. Руки Мидории, обычно просто отсутствующие, появляются из недр балахона. За ними — порванные широкие рукава, которые скатываются к локтям, когда призрак поднимает ладони к лицу. Изуку хватается за капюшон и подрагивающими руками натягивает его вниз, скрываясь от ярко-красных глаз оборотня. Вышитая на капюшоне улыбка при этом растягивается, становясь пугающей. Но явно не это сейчас волнует Бакуго. Сейчас его волнует весь Мидория, который делает явно то, что смысла не приносит никакого. Забавно. Все эмоции все равно прекрасно видны волколаку. Тыква, до этого почти потухшая, вновь начинает полыхать и переливаться всеми оттенками красного и бордового. Когти сильнее впиваются в овощ, оставляя следы, но Кацуки знает, что они исчезнут, стоит ему вернуть фонарь хозяину. Бакуго предполагает, что подобная привычка — прятать свое лицо в случае казусных ситуаций — осталась у Мидории из прошлой жизни, живой. Вся рука Мидории покрыта шрамами. Самыми разными. Мелкие и крупные. Ровные и кривые. Какие-то были светлее других, что в целом говорило о том, что появились они у парня в разное время (но, ох черт, вот в чем Кацуки не был уверен, так это в Изуку, с ним всегда все было странно и не так). И почему-то только правая. Как-то раз Кацуки занялся тщательным досмотром всех частей тела Изуку, которые он смог вытянуть из призрачного тела, но ничего интересного не нашел. Кроме одной маленькой полосочки на левом запястье, на тыльной стороне. Но вряд ли это было чем-то серьезным. Слишком незаметное. Изуку не любит говорить на эту тему. Да и не говорил никогда и ни с кем. Даже с Бакуго, хоть и проводят они достаточно времени вместе. Всегда отнекивался, мялся, а потом просто молча отворачивался, всем своим видом показывая, что говорить об этом он не намерен. Поначалу Бакуго докапывался до него, угрожал, рыча прямо в лицо, скалясь. Пару раз даже кусал. Но эффекта это никакого не приносило, так что оборотень просто забил. Захочет — сам расскажет. И это вообще не его собачье дело. Так сам себе говорил Кацуки. Хотя на самом деле внутри живота все органы сворачивались, а уши вставали прямо, ловя каждый звук, стоило их разговору хоть намеком зайти на эту тему. Не дай бог пропустит хоть слово, если Мидория все же сдастся и даст ответы на вопросы.