Десятые доли процента

Уровень стресса — тридцать три процента. Кажется, будто это небольшие цифры, но, на самом деле, нормальный уровень стресса для андроидов — ноль целых, ноль десятых процента. Да и вообще, стресс — слишком расплывчатое, слишком человечное понятие, чтобы описывать им состояние андроида; за стрессом скрываются боль, страх и безысходность. И всё же Коннор чувствует то, что чувствует, и ничего не может с собой поделать. Так тоже не должно быть; он должен находить способы вернуть себе контроль и собранность, а не поддаваться слабости. — Полегче, Коннор, так ты разнесёшь терминал. Коннор вдруг понимает, что уже которую минуту пулемётной очередью долбит по одной и той же клавише, и отдёргивает руку. — Железяка ломает железяку, — мрачно заявляет Гэвин из своего угла. Уровень стресса — сорок один процент. Стресс не должен расти так быстро, не из-за чужой грубости, до которой Коннору не должно было быть никакого дела. Но теперь Коннору есть дело до неё, ему теперь до многого есть дело, до тысячи разных вещей, которые он раньше даже не рассматривал в качестве возможной помехи. Такие, как возможное неодобрение во взгляде Хэнка. Или очередной случайный тычок в плечо от того, кто так и не смог смириться с исходом революции. Или чувство вины. Или картины заснеженного сада, то и дело всплывающие в памяти наперекор всем доступным блокировкам. Уровень стресса — сорок восемь процентов. Коннор отчаянно пытается заставить своё тело не дёргаться и не дрожать, он пытается замереть совершенно неподвижно, чтобы ничем себя не выдать, но именно этим, кажется, он, наоборот, себя выдаёт. — Всё в порядке? Твой диод уже давно горит жёлтым. — Почему ты вообще до сих пор не выдрал эту дрянь? Давай, не стесняйся. Так тебе будет гораздо легче притворяться человеком, как сотням других кукол, что вопят о своих правах на каждом углу, — снова Гэвин. Коннор непроизвольно прикасается к диоду пальцами, нащупывает привычно выступавшее на виске кольцо. И правда — почему он так и не отковырял его, как сделали все остальные девианты? Потому что он не настоящий девиант, он стал им слишком поздно, когда многое уже невозможно исправить. Потому что он боится ещё сильнее застрять между двумя мирами, ни одному из которых не принадлежит. Потому что он всегда цеплялся за мнимую стабильность, опасаясь перемен, и эта тяга уже едва не закончилась катастрофой. Коннор не может дышать, не может сделать ни одного вдоха, и это нисколько не должно осложнять ему жизнь; дыхательные движения — первая из функций, которые отключаются при неполадках, и Коннор никогда раньше не думал, что их отсутствие само по себе может быть настолько мучительным. Ему хочется закрыть глаза, чтобы оградить сознание от цифр, любезно сообщающих о том, как растёт уровень его стресса, но он не может не видеть, они в его голове, в его внутреннем взоре. И всё же Коннор отчаянно моргает (глупо) и даже пытается прикрыть лицо ладонью (ещё глупее). Хэнк привстаёт за своим столом и, похоже, хочет что-то сказать, но капитан Фаулер случайно обрывает так и не начавшуюся сцену. У них очень вовремя — или же совсем невовремя — наклёвывается очередное дело. Коннору до сих пор очень странно быть полноправным сотрудником полиции. Впрочем, значок ему пока ещё не сделали, а пистолет он не хочет носить, не хочет больше брать его в руки, он наделал достаточно бед, ещё когда всем андроидам без исключения запрещено было носить огнестрельное оружие. Коннору совсем не хочется вспоминать о тех временах, но довольно трудно отвлечься, когда твой продвинутый мозг без изменений фиксирует каждую прожитую секунду. Иногда Коннору хочется стереть большую часть этих секунд, но это непросто сделать, и он рискует потерять отдельные, драгоценные мгновения — первую встречу с Хэнком, их первое объятие, освобождение тысячи андроидов в башне Киберлайф. Это воспоминания, с которыми он не готов расстаться. Только они помогают ему снизить уровень стресса, когда он достигает… Пятьдесят два процента. Кажется, даже они уже не столь эффективны. Коннор пытается отвлечься от этих автоматических подсчётов, наглухо вшитых в его программу, и сосредоточиться на деле. Очередной девиант убит очередным ненавистником андроидов. Ещё недавно Коннор сам ловил девиантов, а теперь, наоборот, защищает их, словно пытается загладить вину, которую нельзя искупить. Коннору кажется, что его оптические элементы не работают как надо, и искусственные мышцы тоже, и всё в нём не работает как надо, и он почти с облегчением слышит, как Хэнк приказывает ему отойти назад. Он слушается с готовностью, он бесполезен, ему слишком тяжело участвовать в таких делах. Ты солгал мне, Коннор. Но ведь Даниэль не был таким уж невинно пострадавшим. Он убил человека и держал в заложниках маленькую девочку. Коннор раз за разом повторяет себе это. Быть девиантом — ещё не значит всегда быть правым. Он убеждается в этом снова, когда прятавшийся во взломанной Хэнком комнате андроид стреляет без предупреждения. Он напуган и вне себя, но он стреляет в Хэнка, и Коннор не может простить ему этого, он никому не может такое простить. — Хэнк!.. — Это его вина. Он отказался брать в руки оружие, и Хэнк вынужден был идти впереди и взять огонь на себя. Коннор должен был успеть, он должен был защитить его, оттолкнуть, закрыть собой. — Хэнк… — он скрежещет, как заржавевший репродуктор прошлого века. Девиант успел скрыться — и хорошо, что не продолжил стрелять. Коннор должен был схватить его. Он снова совершил глупость. — Хэнк, Хэнк… Уровень стресса — восемьдесят восемь процентов. Коннор видит всё в красном свете, и, наверное, поэтому ему чудится, что Хэнк весь в крови. — Коннор, я порядке. Это просто царапина, немного задело плечо, вот и всё. Уровень стресса — девяносто процентов. Что?.. — Коннор, приди в себя! Я не ранен… почти не ранен. Коннор чувствует, как Хэнк обнимает его — вернее, пытается обнять, потому что Коннор весь застывает, опустив голову и подняв плечи. Он любит объятия Хэнка больше всего на свете, но сегодня, сейчас не имеет на них права, потому что был глуп. — Давай возвращаться в участок, — Хэнк отстраняется. Коннор вздрагивает, словно кто-то включил его дистанционным пультом управления, и торопливо снимает с себя галстук, чтобы перевязать Хэнку руку. — Не нужно этого, кровь уже останавливается, — Хэнк легонько отпихивает Коннора прочь, но Коннор упрямо завязывает узел и только после этого отступает. — Простите, Хэнк. Простите меня. — Да за что ты извиняешься? — бурчит Хэнк и отворачивается, спешным шагом идёт к машине. Коннор хочет сказать, что тому сейчас нельзя за руль, что он сам поведёт, но в итоге не произносит ни слова; кажется, у него отказывает речевой модуль или что-то в этом духе, вместо осмысленных звуков у него прорываются только глухие статические шумы. Уровень стресса — семьдесят семь процентов. Может быть, не так уж плохо, что в итоге машину ведёт Хэнк, а не он. У Хэнка руки почти не дрожат, а у Коннора ходят ходуном. Он наверняка выронил бы свою монетку, едва достал бы её из кармана. Ему нужно перекалиброваться. Нужно снизить уровень стресса — он уже давно рискует раньше времени износить свои биокомпоненты. Коннор чувствует странное давление внутри, как если бы его тириумный насос вдруг увеличился в размерах, но подобное невозможно. — Что, Кен, кое-кто прикрыл твою пластмассовую задницу? — вопрошает детектив Рид, едва они переступили порог участка. Уровень стресса — восемьдесят один процент. — Спрячь этот отчёт в столе, Коннор, — говорит Хэнк, полностью игнорируя слова Гэвина, — и я наконец свалю домой. — Я поеду с вами, лейтенант, — кажется, Коннор впервые произносит, что пришло ему в голову, не подумав и не проанализировав. — Я… бы хотел присмотреть за вами после сегодняшнего случая. Если вы не возражаете, — он не настаивает, а умоляет, и не исключено, что именно поэтому Хэнк милостиво разрешает: — Ладно, но тебе либо придётся спать на коврике, либо разосрать заваленный хламом диван. — Спасибо, лейтенант. Я не собираюсь спать. Уровень стресса — тридцать процентов. Это самое низкое значение за целый день и всё ещё слишком высокое. — Тебе спасибо, я полагаю, — невозмутимо бормочет Хэнк, заводя двигатель, — что предпочёл провести вечер в компании унылого алкоголика, а не своих собратьев по разуму. — Коннор, очевидно, выдаёт своё недоумение, потому что Хэнк неуверенно поясняет: — Ну, я имею в виду Иерихон. Ты ведь там ночуешь? — Да, лейтенант. Разумеется, он не ночует в Иерихоне. Коннор вообще не появляется там. Как он может? После всего, что он сделал? Предателям там не место, и никакие слова Маркуса не могут изменить то, что Коннор сам про себя знает. Предатель. Лжец. Уровень стресса — шестьдесят один процент. Лжец и хитрец, воспользовавшийся очевидным предлогом, чтобы провести хотя бы одну ночь не в пустом здании отделения полиции Детройта. Возможно, эта ночь станет чуть менее невыносимой. Дома у Хэнка царит запустение. Коннору хочется прибраться, сделать хоть что-нибудь, стать полезным. Но лейтенанту, кажется, ничего от него не нужно. Он наливает себе стакан виски, и Коннор ничего не говорит по поводу нежелательного употребления алкоголя: он потерял право раздавать свои бесполезные советы. — Извини, парень, и рад бы с тобой поболтать, да не могу. Хочется поскорее вырубиться. — Хэнк падает на кровать, не раздеваясь. — Развлеки себя сам, будь добр. Конечно, Коннор не надеялся на задушевные беседы, или признания, или какое-то особенное времяпровождение. Может быть, он хотел чего-то подобного, но не надеялся. Хэнк, сражённый усталостью и небольшой дозой спиртного, уже дремлет, и Коннор, подумав, укрывает его одеялом и садится на пол, прислоняясь к изголовью кровати. Ему не впервой сидеть всю ночь, уставившись в одну точку, но в доме Хэнка делать это несравнимо приятнее. И, по крайней мере, он вовсе не должен смотреть в одну точку, вместо этого он может смотреть на Хэнка, следить за его дыханием и выражением лица. Хэнк никогда не ответит взаимностью на его странные чувства. Коннор даже не может дать им точного определения, но так или иначе, по какой-то таинственной причине Хэнк добр к нему. О большем он и не просит. Уровень стресса — двадцать два процента. На фоне чудовищного дня этот показатель кажется почти избавлением. Это сила Хэнка и его мрачного, пустого, неприбранного и такого уютного дома.