Софткор

The Neighbourhood — Softcore TENDER — Violence Плотные шторы прокуренной спальни задвинуты так, что в помещение не проскальзывает ни один блик уличных фонарей. Комната лишь подсвечивается прикроватным светильником, который Чимину купила мама. Шторы из тёмного красного бархата были куплены самим Чимином на какой-то распродаже. Младший вообще подобрал дизайн их с Юнги спальни на свой вкус: всё в приятных оттенках хаки, светлое дерево и красные шторы, которые ни к селу, ни к городу. Юнги больше всего ненавидел именно эту комнату в их приятно обустроенной квартире. Чимин любит всё украшать, любит, когда всё сочетается, гармонирует между собой или же создаёт приятный контраст. А Юнги откровенно похуй, какого цвета подвески на чехле для дивана или из какого материала полка в зале. Юнги похуй, что покупает Пак, чтобы обустроить их уютное гнёздышко. Юнги похуй, сколько на это уходит денег, потому что Юнги совсем не похуй на Чимина. Брюнет делает последний глоток любимого односолодового, опустошая тяжёлый хрустальный стакан до последней капли. Янтарная жидкость скользит по гортани и приятно обжигает грудную клетку изнутри. Но насладиться любимым виски он не может от слова «совсем», поскольку очередной чиминов всхлип разрезает дымчатый воздух спальни. Темно так, что просто глаз выколи, даже прикроватный светильник не помогает. Но Мин чётко видит Чимина, что сидит на краю кровати и поджимает колени к груди. Кажется, от его Чимина здесь совсем ничего не осталось. Перед Юнги грязный, совершенно отвратительный Пак, перепачканный следами чужих рук и эрекции. Тошнотворный запах, припухшие губы, растрёпанные светлые волосы и красный след от пощёчины на пухлой мягкой щеке. Воздух в комнате тяжёлый, очень густой и прокуренный, вяжется с запахом какой-то дешёвой смазки, недавнего полового контакта и чиминовых духов. Четыре выкуренных сигареты вызывают приступ тошноты, но Мин, вопреки неприятным ощущениям, отставляет стакан и выуживает из пачки пятую, щёлкая зажигалкой и подкуривая. Он тянет и расслабляет на шее галстук, поскольку вернулся с работы совсем недавно. Кровать они с Чимином купили почти сразу, как съехались три года назад. Младший в мебельном, как только увидел большую постель с чугунными завитками вместо изголовья, издал протяжный восторженный писк и помчался к предмету роскоши. У Юнги едва-едва хватало на такую кровать денег, но противостоять большим лучистым глазам Пака он попросту не смог. «Ничего, как-нибудь справимся», — грустно улыбнулся он, когда Чимин с беспокойством взглянул на высокий ценник. Сейчас на этой самой кровати творился полный бардак, одеяла и простыни смяты, подушки разбросаны по полу. Юнги взглянул на одиноко лежащую маленькую подушку в центре. Её Чимин, видимо, подкладывал под свою поясницу, чтобы его было удобно трахать. По крайней мере, с Юнги они часто так делали. Очередной чиминов всхлип срывает резьбу внутри старшего. — Заткнись, — шипит он, прищурившись. — Чёртова проблядь. — Юнги… — Заткнись, закрой, блять, свой растраханный рот, — взревел брюнет не своим голосом, отшвыривая стакан из-под виски в ближайшую стену. Тот звонко разбился и осыпался на пол множеством хрустальных осколков. То, что происходило, никак не вязалось с реальностью в голове Юнги. Он всё ещё не до конца осознавал это. Он ещё не понимал, каким образом всё пошло по пизде. В какой именно момент? В голову картинка за картинкой впечатывались воспоминания. Чужой запах на чиминовом пальто. Тёмные волосы на его расчёске. Отметины на красивой молочной шее. Поцарапанные колени. Юнги замечал, но не придавал особого значения. Даже оправданий не искал. Казалось, что такого априори не может быть. Чтобы его парень, его обворожительный Чимин подставлял свой зад всем, кто готов отыметь его по полной программе. Это было за гранью возможного. За гранью реального. До этого момента. Старший долго и упорно шёл к посту главного редактора. Слишком выматываясь на работе, Юнги возвращался уставший, подавленный и без всякого желания совершать подвиги. Но это не могло послужить причиной всему тому происходящему пиздецу. Это тот пиздец, на который нельзя просто так закрыть глаза. Нельзя просто махнуть рукой, буркнув: «я устал, завтра поговорим». Нельзя оставить на потом, потому что никакого «потом» больше не будет. Уже не будет. Старший видит, как по щекам Чимина катятся слёзы, но это совсем не слёзы сожаления. Для Юнги становится больным ударом в солнечное сплетение осознание того, что Чимин не жалеет. Чимин никогда ни о чём не жалеет, даже об этих блядских красных шторах, что не вписываются в интерьер спальни. В представлении Юнги образ Пака по всем канонам подходил под образ идеального парня: заботливый, нежный, симпатичный, всегда идущий на компромисс, аккуратный во всём, иногда доставучий, но всегда в меру. Коллеги, теребя миново плечо, в один голос твердили: «ну тебе и повезло с ним». А теперь Юнги кажется, что Чимин перетрахался со всем его отделом. Юнги не может сказать, что ему страшно. Лучше сказать, что он пока не чувствует никакого страха, подобно тому, как в первое мгновение не чувствуют никакой боли те, в кого попала пуля. Юнги выстрелили прямо в лоб, приставив ледяное дуло прямо к коже. Он даже не почувствовал, умер мгновенно, в одну секунду. У него изнутри всё выжгло одной вспышкой. Это было даже чем-то похоже на ту вспышку, когда они впервые встретились с Чимином. А встреча их была похожа на самую примитивную сцену из сопливой дорамы. Она была глупая; Юнги не мог подобрать рифму к своему стихотворению, а Чимин сидел на соседней лавочке. Напыжившись и нахмурив брови, старший усердно грыз карандаш. И тут он. Его голос — словно свет в конце тоннеля. «Я могу Вам помочь?» Увидев его, Юнги потерял дар речи на несколько мгновений, но быстро согласился. Чимин и правда очень помог тогда. Они разговорились и болтали на совершенно разные темы. Резко переходили от одной к другой, а этот парень умудрялся всё подслащивать своими умными фразочками. Юнги это, конечно, оценил. Некоторое время они общались, пару раз в месяц созванивались, встречались раз в месяц, но лишь в компании друзей, не один на один. Несмотря на это, Пак умудрялся флиртовать с Юнги. Мин не замечал этого (или не хотел замечать). Наверное, флирт был слишком тонким. А чуть позже выяснилось, что они ещё и работают в одной редакции, только в разных отделах, но практически бок о бок. Словно сама судьба построила такую провоцирующую цепочку. Позже Чимин сказал, что устроился совсем недавно и ему всё ещё тяжеловато осваиваться. Юнги, как подобает хорошему хёну, пришлось помогать парню. Мину очень нравился чиминов белый воротничок, торчащий из-под серого свитера с открытым горлом. Это был такой эстетичный, наполненный искрящейся харизмой молодой человек. Его настроение часто менялось, это каким-то образом отражалось и на Юнги. Ему нравилось пить с Чимином кофе и обсуждать, в какой кондитерской пончики вкуснее. Пак переубеждал старшего почти сразу. Юнги хоть и упрямый по жизни, но вот именно этому парню удавалось сделать это. И заканчивалось всё тем, что Чимин окунал палец в крем своего пирожного и пачкал кончик носа упрямого хёна. Юнги смущался и раскидывался бранными словами на весь кафетерий. Как-то даже получил выговор от босса. Чимин покорил его. Юнги почти задумался об этом парне всерьёз. А потом как-то так сложилось, что Чимин, заглянув к Юнги в отдел, познакомился с миновым коллегой по работе. Они быстро нашли общий язык, у них что-то произошло. Произошла страсть, за которой Юнги изредка наблюдал из сторонки или слышал из чьих-то разговоров на корпоративах. Вскоре общение сошло до «Привет. Как дела?» Юнги не знал подробностей чиминовых отношений, зачем ему это? Ведь Пак очень быстро перестал быть его другом. Да, с ним было интересно говорить. Интересно спорить. И его глаза. Такие пытливые. Он мог унизить, очаровать, заинтересовать, обидеть одним лишь взглядом. Но никогда не проделывал подобного с Юнги. От этого было даже как-то неприятно. Будто Юнги был недостоин его очарования. Слишком скучный и примитивный хён. Они максимально отдалились. У Чимина завертелось что-то серьёзное с тем парнем, а Юнги погрузился в работу. Начал ходить в тренажёрный зал, заводить новые интересные знакомства. Потом его повысили и перевели на другую должность, а Чимина, кажется, уволили за прогулы. Юнги не знал, что с ним и где он. Однажды, решаясь позвонить, когда выдалось свободное время, Юнги услышал вежливый голос оператора, который объявил номер заблокированным. Пожав плечами, Мин удалил его. На протяжении некоторого времени Юнги не вспоминал Чимина. Жил дальше, работал, развивался и вставал на ноги. Почти забыл об этом человеке. Вспоминал, может, раз в месяц и испытывал лишь какой-то неприятный укол. Ничто не предвещало. Они встретились в кафе, когда Юнги ездил на собрание по работе на другом конце города. Старший замер, увидев его. Такого разбитого. Усталого. Он сидел за чашкой кофе, о чём-то задумавшись. А когда Чимин поднял глаза, то Юнги мог поклясться, что это была самая прекрасная улыбка, которую он когда-либо видел. Она будто осветила три ближайшие недели наперёд. Они говорили, говорили, говорили. С этого момента началось самое прекрасное, что Юнги когда-либо испытывал. Самое чистое и настоящее. Нет, в его жизни были парни. Были отношения. Были взлёты и падения. Но таких американских горок, как с Чимином, никогда не было. Эти эмоции. Эти петарды, фейерверки. Когда Чимин целовал — Юнги умирал, а вместо внутренностей расцветали ветки сакуры, над которыми кружили маленькие неоновые светлячки. Когда Чимин будил старшего поцелуями, Юнги был готов оставить чёртову работу и нежиться в постели весь божий день. Так было плевать на всё и всех. Чимин вдохновлял его. И не только в плане творчества, а буквально во всём. Везде и всегда. Один его взгляд — и Юнги готов парить над полом, творить, придумывать, создавать. Стоит ли говорить о том, как сильно Юнги любил разговоры с ним. Как чётко младший строил логические цепочки из своих мыслей. Мин мог вечно наблюдать за его рассуждениями. Секса было не много, но когда он был, это являлось чем-то невероятным. Не получасовой перепих в миссионерской позе под одеялом, а бесконечное наслаждение. Чимин мог долго дразнить, а потом, бездействуя, наблюдать за миновыми мучениями. Иногда Юнги удавалось заинтриговать младшего, эти случаи были единичными. Но были, и какую гордость Юнги испытывал, когда Чимин сорванным стоном выдыхал в его губы «что же ты делаешь со мной». А взгляд — удовольствие. Руки — огонь. Губы — жар. Тела — одно целое. Юнги был счастлив. Этому счастью просто не было предела. Самое прекрасное — это объятия после секса. Да и не только после него. Чиминовы объятия были особенными. Будь это мимолётный жест или долгие, мягкие, нежные объятия. Внутри каждый раз всё передвигалось. Они обнимались, строя планы на будущее. Засыпали днём, слюнявя друг друга. Делились тем, как прошёл день. Решали, что будут готовить на ужин и снова спорили, а потом начинали дурачиться. Чимин доставал телефон и седлал миновы бёдра, фотографируя то, как старший закрывает красное лицо ладонями и просит перестать. Чиминов сарказм и шутки порой переходили грани, обижая Юнги. Он говорил какие-то колкие словечки, переполненные сарказмом и каким-то глумлением. Мин не мог скрыть свою обиду и открыто просил Чимина перестать, будь то комментарий о плохой готовке или ужасном стихотворении. Но потом в итоге сам просил прощения за то, что обиделся и развёл скандал. Юнги всегда извинялся. Казалось, что Чимин ставит себя выше него. Казалось, что манипулирует. Казалось, что Чимин смеётся над ним. Казалось, что здесь что-то не так. Но Юнги отгонял эти мысли, погружаясь в пучину мягких чиминовых объятий. Забывал вновь и вновь. Просил прощения вновь и вновь. Изо дня в день. Снова и Снова. Чувства начали медленно, но верно трансформироваться в ужасающие американские горки, от которых вовсе не получаешь удовольствия. Но и не имеешь возможности слезть, потому что поездка на них — это смысл твоей жизни. Скандалы начали происходить всё чаще и чаще, без повода и с ним. Практически всегда их инициатором был Чимин. «Королева драмы» — как-то раз кинул уставший Юнги, когда Чимин в очередной раз начал скандалить на пустом месте. Всё становилось иначе. И Юнги не мог с этим ничего поделать, потому что даже не понимал, в чём причина. Даже их споры изменились. Раньше они заканчивались хохотом и дурацкими играми в щекотки, позже — хлопком двери и криками. Жизнь стала слегка омрачённой постоянным ожиданием удара в спину. А так… нормальная была бы жизнь. Чиминовы слова становились с каждым разом всё резче. Объятия холоднее. А секс и вовсе пропал. Юнги начал чувствовать резкие приливы паники. Ему становилось страшно даже от мысли обо всём этом, поэтому он просто зарылся в работу по уши, практически захлёбываясь. Чимин ждал его с работы, кормил, механически обнимал и совсем перестал доставать, это вошло в ежедневный рацион и казалось нормой. Но Юнги осознавал, что это, блять, не норма. Он упорно игнорировал гуляющие по отделу слухи о якобы изменах Чимина, ссылаясь на зависть своих коллег. Он закрывал глаза на всё, что хотя бы тонким шлейфом намекало на блядство Пака. Он не верил. Пока, вернувшись с работы, не обнаружил Чимина, стонущего под каким-то парнем на их кровати. Чимина, вдалбливаемого чужим телом в матрац, скулящего от удовольствия, с ниточкой слюны на подбородке. «Ничто не вечно», — как-то раз тихо произнёс Чимин эти слова, когда они лежали под звёздным небом на колючем клетчатом одеяле. Тогда Юнги пропустил эти слова мимо ушей, потому что думал только о том, не сильно ли покраснели от смущения щёки. Не спутались ли волосы. Пытался держать ровно свою спину. — Сколько? — спрашивает Мин, делая глубокий затяг. Чимин поднимает красные от слёз глаза, в которых только страх. Страх и… всё. Ни сожаления, ни раскаяния. Ничего, даже отдалённо напоминающего любовь. Пак осекается, когда его голос хрипит, и опускает голову. — Я, блять, спросил, сколько всего их было, — шипит Юнги, прикрывая глаза в попытке укротить зверя внутри, потому что он готов рвать и метать всё без разбору. — Двое, — низким голосом отвечает Чимин, вздрагивая и прижимая колени к груди ещё плотнее от испуга. — Блять, — срывается и кричит Юнги, подскакивая с кресла и в порыве ярости опрокидывая журнальный столик. — Сука! Чимин закрывает руками лицо и жмурится. — Как ты, блять, мог, — хрипит старший, чувствуя, как глаза наполняются влагой. Он откидывает сигарету в пепельницу и впопыхах развязывает на шее галстук, потому что боится задохнуться. — Я всё для тебя делал. Я, блять, давал тебе наступить на себя, лишь бы ты, сука, улыбнулся. — Прости, — шепчет Пак в ужасающей тишине, от чего у Юнги по коже проходит омерзительная дрожь. — Что? — старший преодолевает расстояние до кровати двумя резкими шагами и хватает взвизгнувшего от неожиданности Чимина за подбородок, с силой сжимая. — Что ты, блять, сказал? Чимин закрывает глаза, слёзы больше не текут ручьями по его щекам, а губы чуть подрагивают. Юнги опускает глаза и видит разводы чужой спермы на чиминовом животе, сжимая его челюсть пальцами и впиваясь в мягкую кожу, которую Пак обрабатывает десятками скрабов и тоников. — Прости, — вторит младший. — За что я тебя, мразь такую, должен простить, а? — Юнги отшвыривает парня в сторону, ощущая, как внутри него рёбра сжимаются и передавливают лёгкие. Так вот, какое предательство по ощущениям. — За что? — За то, что ничего не чувствую, — тряпичной куклой повалившись на кровать, отвечает Чимин. Вдребезги. На чёртовы осколки. Ничто не вечно. Всё внутри Юнги разбивается. Просто в одну секунду — бах. И всё. Будто все твои внутренности вырвали. Хочется закричать, а голосовых связок будто нет. Мин моргает — льются слёзы. Сами по себе. Глаза ими переполнены, но Юнги не чувствует ничего. Ни-че-го. Его накрывает настолько оглушительная волна боли, что все остальные «рецепторы» просто обрубаются. Он не слышит звуков, не чувствует запахов, не ощущает времени. Кажется, что он задыхается. Что боль заполняет его лёгкие. Его мозг. Растекается по венам. Внутри что-то обрубается. Что-то рвётся. Хочется упасть на пол, чтобы ощутить под собой землю. Ощутить, что ты на чём-то твёрдом. «Я ничего не чувствую». Это даже страшнее, чем «я не люблю тебя» или «я ненавижу тебя». Когда слышишь эти слова, то ощущаешь себя падающей звездой. Ты летишь и гаснешь, ожидая падения. Но это падение уже наступило. До последней угаснувшей в сердце искры. Юнги ничего не упускает. Теперь он видит правду. Он всегда любил и любит этого незнакомца в Чимине, уродливо-привлекательного. Юнги хочет быть услышанным. Юнги хочет, чтобы Чимин хотя бы на секунду ощутил себя этой падающей звездой. Хочет, чтобы Чимин тоже навсегда потух. Ведь так будет справедливо? В одну секунду Мина накрывает осознание того, что он не сможет. Он не сможет отпустить Чимина, не умерев при этом. Он понимает, что Пак изменял, что предал, что разлюбил. Но это сродни мазохизму, потому что Юнги противно. Нет, ему противно не от Чимина, а от себя. Потому что он понимает: что бы Чимин ни сделал, Юнги ни за что не сможет его возненавидеть. Никогда. Ни за что. Первоначальный душевный надрыв рискует стать больше. Рана, растравляемая с таким усердием, в конце концов может стать для Юнги потрясающим забвением. Он вытирает рукавом рубашки слёзы со своего лица и хватает Чимина за лодыжки, подтягивая ближе к себе. — Как они тебя трахали? Раком? — шипит он, рывком переворачивая парня на живот. — Надеюсь, твоя задница ещё не до предела нашпигована спермой. — Юнги, что ты… — в глазах Чимина — испуг, в груди Юнги — чёрная дыра. — Заткни рот, — рявкает Мин, потянув парня за бёдра и поставив на четвереньки. Он не ощущает себя, перед глазами только чиминова красивая спина, а внутренности пропитаны ядом. — Как же я тебя, блять, ненавижу. Юнги быстро звякает бляшкой ремня, расстёгивая ширинку и спуская брюки вместе с боксерами. Он сплёвывает на руку и размазывает слюну вдоль члена, второй рукой разводя чиминовы ягодицы. Его задница всё ещё испачкана чужой смазкой и достаточно влажная, поэтому Мин погружается мгновенно, подминая любимое тело под себя. Пак мечется, как загнанное в угол животное, пытается вырваться и крупно дрожит, как при белой горячке. Юнги входит до основания и жмурит глаза, поскольку из них снова хлынули слёзы. — Ебливая сука, — скулит он, резко вынимая член и снова погружаясь до предела, разрывая младшего изнутри. Чимин срывает от крика голос, сгребая руками простынь, что пропахла его недавним партнёром. У этого мазохизма есть свои строгие правила. И Юнги, раскинув руки, соглашается терпеть боль, только если она изнанка хоть каких-то чувств. — Ну что, всё ещё ничего не чувствуешь, блядь? — охрипшим голосом твердит Юнги, вдалбливаясь мокрыми шлепками и хватая Чимина за волосы на затылке, с силой оттягивая. — Ты, сука, всё ещё ничего не чувствуешь? В ответ следует протяжный стон, наполненный болью, а по внутренней стороне чиминова бедра скатывается капля крови вперемешку со смазкой. Чимин кричит и плачет, судорожно мечется по кровати, пытаясь вывернуться, но лишь причиняя себе ещё больше боли. — Почему я, блять, всё ещё не могу тебя возненавидеть? — скулит Юнги, вдалбливаясь в трясущееся тело и игнорируя мокрые дорожки слёз, что растекаются по собственному лицу. — Почему я всё ещё готов на всё ради тебя? Это одержимость, это наркотик. Наркотик, который вызвал у Юнги привыкание. Касания уже не такие желанные, поцелуи не такие пылкие, слова — пустые, а взгляды — безжизненные. Это агония. Но без неё Юнги умрёт. Он просто не сможет существовать без Пака, он никогда не сможет его отпустить. Он скорее убьёт, чем даст ему уйти. Юнги помнит, как они встретились, помнит, как в тот день ему хотелось смотреть в чиминовы глаза снова и снова, именно тогда он понял, что тонет, но взгляд Чимина удерживал его на плаву. Чиминовы бушующие воды всё сильнее заманивали его и Мин не мог противостоять столь сильному течению… С самой первой встречи он был готов захлебнуться в Чимине, чтобы они всегда были вместе. Ему было плевать, что таят в себе глубины чиминовых вод, сколько там подводных камней, потому что, впервые встретившись с ним взглядом, он понял, что это конец. Он знал, что именно Чимин подарит ему безграничный океан чувств, счастья и любви, которая поглотит его. Так и случилось. Прошло несколько лет, а у него всё так же подкашиваются коленки, когда Чимин смотрит в его глаза. Он утонул в Чимине навсегда. Юнги льнёт к истерзанному трясущемуся телу, оглаживает лопатки, бока, размазывая собственную сперму по карамельной чиминовой коже. Он нашёптывает ему, что никуда не отпустит. Что вывернет мир наизнанку, поменяет чёрное и белое местами, сожжёт весь Сеул, но заставит его почувствовать. Заставит его содрогаться, разрываться и умирать от переполняющих сердце и душу чувств. Чимин всхлипывает и надрывно шепчет, что ему больно, а Юнги отвечает коротким «привыкай». Завтра же он начнёт всё менять и сдёрнет с окна красные шторы, которые совсем не вписываются в интерьер.