Софткор

Tove Lo feat. Hippie Sabotage — Stay High (Habits Remix) Чимин с горем пополам пытается привести себя в порядок, стоя у раковины и приглаживая местами влажные волосы. Он моет руки, полоскает рот и едва держится на трясущихся ногах, пальцами сжимая края раковины. Пак чувствует на своей коже под джинсами остатки чужого семени на пояснице и следы липких смуглых ладоней, всеми силами пытается отбросить неприятные ощущения после потного сумбурного секса, который не значит для него ровным счётом ничего. Будь в этой затхлой грязной уборной зеркало, в его отражении Чимин созерцал бы всю свою ущербность в виде размазанной на лице подводки, растрёпанных волос и подбитого, словно загнанное в тупик животное, чувства собственного достоинства. Концентрация наркотика в крови понизилась, но не настолько, чтобы Пак хоть на секунду задумывался о чём-то, что его волнует вне наркотического прихода. Он трёт и без того припухшие губы в попытке стереть след от чужих и покидает уборную, слегка придерживаясь за стены прокуренного коридора. А потом барная стойка. Три стопки текилы с отсутствием между ними большого промежутка времени. Перед глазами всё довольно быстро поплыло. Какой-то парень с другого конца барной стойки начал оказывать знаки внимания, но Чимину хватило с лихвой, поэтому он делает вид, что не замечает, проглатывает жгучую смесь и морщится. Музыка стала плавной, она растворялась у Чимина в голове, потоками перемешивалась с собственными мыслями. Барный стул снова сменился танцполом. Огни меняют цвет, переливаются, заливают всё внутри. Чимин закрывает глаза, вытягивает руки, будто отделяясь от своего тела и погружаясь в стратосферу. Каждая клетка парит в воздухе. Чимина целуют, кажется, какая-то девушка, он отвечает, почувствовав привкус апельсина на чужих губах. Ему всё равно. Внутри ничего нет, ни одной пугающей мысли, ни одного упрёка, ни одного убеждения. Он идёт через танцпол, пробирается сквозь толпу, совершенно не ориентируясь в пространстве. Кто-то пихает в чиминовы руки стакан, он снова пьёт. Вкус разбавленного виски. Следом всучивают рюмку с чем-то сладковатым; проглатывая, Чимин понимает, что это крепкий вермут. Музыка заглушает всё внутри него. Принятая ранее таблетка ещё давала эффект. Чиминов мир, который то расцветал, то умирал — просто растворился в насквозь прокуренном кислороде. Чимин на некоторое время отпустил этот мир в свободное плаванье, полностью опустошив голову. Снова чьи-то холодные губы, кажется, они снова женские. Кто-то тянет его за руку, непонятно откуда в чиминовых пальцах сигарета. Он затягивается, понимая, что находится в какой-то шумной компании за одним из столиков. Пьяный смех. Чимин сидит на коленях неизвестного брюнета, затягивается сигаретой и вертит по сторонам пустыми пьяными глазами. К горлу подступает кашель, но, справившись с ним, он снова видит мерцающие огни. Чьи-то руки. Незнакомый парень обнимает его, целует шею в центре танцпола, и отрывок, как они там оказались, выпал из чиминовой головы, как и продолжает выпадать всё остальное. Внутри всё горит огнём, это чувство пронзает с ног до головы. Он поднимает руки и смотрит, как на них переливаются огни. Сколько прошло времени? Чимин не знает и ему плевать. Он закрывает глаза и вновь медленно двигает головой. А потом вдруг снова какая-то компания, будто сменившийся кадр в киноленте. Все смеются, выпивают, а Пак опять сидит на чьих-то коленях и не понимает, где он и что он вообще. Дым. Чимин чувствует, что сидит на диванчике среди смеющейся подвыпившей компании парней и девушек, и такой же пьяный незнакомец лезет под чиминову кофту. На секунду Пак приходит в сознание. Холодные руки молодого человека приводят его в чувства. И по чиминовым ощущениям лучше бы этого никогда не случилось. К горлу подкатывает неприятное чувство. Освободившись от объятий незнакомца, придерживаясь за любые твёрдые поверхности, он ищет выход из этого калейдоскопа. В глазах всё плывёт: пьяные лица, громкая музыка, смех. Всё перемешивается и становится чем-то невыносимым. Жжёт глаза, они слезятся. Голова вот-вот взорвётся. Словно свет в конце тоннеля, Чимин расплывчато видит светящуюся табличку с надписью «Выход». Он пробирается, грубо расталкивая пьяных обдолбанных людей. Всё будто в замедленном ритме. Чимин не чувствует ног. Рук. Тела. Как только свежий воздух разбивается о лицо, Чимин бежит к парковке и где-то рядом падает на траву. Из глотки с резью вырывается всё, что он съел за последние два дня и выпил за последние несколько часов. Ему плохо. Нет, ему хуёво. Рвота не отступает добрых десять минут. Он чувствует, как проходящие мимо компании девушек и парней смеются над ним. Когда рвота, наконец, прекращается, дав путь свежему кислороду, Чимин рукой вытирает губы и щеки, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, и думает, что карма всё же существует. Его ладонь мгновенно покрылась тёмными разводами, давая понять, что косметика размазана по лицу. Несмотря на то, что из него всё вышло, Пак не смог подняться, не отрезвел и не пришёл в чувства. Головокружение. Сильное головокружение. Сгустки темноты в глазах. Он обессиленно ложится на траву прямо с тем местом, где только что блевал. Закрывает глаза и понимает, что не может их открыть. Не может поднять веки. Чувство, будто весь мир вращается, а он — маленькая точка, что остаётся неподвижной. Чимин продолжает лежать, ощущая, как отступает опьянение, а на смену ему приходит невероятных размеров отвращение. Каким образом он дошёл до этого? Что такого должно было произойти, чтобы он лежал на земле рядом с собственной рвотой и не мог даже подняться? Он ведь никогда прежде не напивался до такого состояния, да вообще в принципе не напивался до тошноты, если не брать в расчёт среднюю школу, когда они с друзьями впервые попробовали пиво. Пак устал. Он устал от самого себя, от того, что не может нормально спать, что не в состоянии взять себя в руки, что постоянно устаёт. Он надоел сам себе, что уж говорить об окружающих. Будь чиминова воля, он бы хотел не быть собой. Кем угодно, но не собой. Дело в Юнги. Всё всегда сводится к Юнги. Под кого бы Чимин ни ложился, кого бы он ни целовал, в кого бы он ни влюблялся — всё всегда в Юнги и ни в ком другом. Всё, что творится между ними, больше походит на восточно-европейское арт-хаусное кино с неправильными субтитрами. Они прожили вместе три года, и к Чимину вдруг приходит осознание, что последние полгода он попусту ковырялся в дерьме. Он объяснял самому себе, что просто перестал что-либо чувствовать. На самом деле — заигрался. Загорелся переиграть самого себя. Может даже спасти Юнги от самого себя. Того Юнги, которого он любил, но не того, которого предал. Резко, будто очнувшись от кошмара, Чимин громко вдыхает и отрывает спину от травы, принимая сидячее положение. — Кошмар приснился? — врезается в спину до щемящей боли знакомый голос. Юнги подкуривает сигарету, оперевшись на капот машины. Чимин оборачивается и немеет всем телом, уставившись на старшего. Мин застёгивает верхнюю пуговку чёрного пальто, стягивая с рук перчатки и придерживая меж губ сигарету. — Так вот, спешу тебя огорчить: это не сон, ты и правда валяешься в канаве в собственной блевотине, — отвечает брюнет, ровной струёй выдыхая дым из бледных приоткрытых губ. — Поднимайся, на улице не май месяц, а у тебя лёгкие слабые. Пак отворачивается, его плечи напрягаются, пальцами он сжимает жухлую траву. Во рту отвратительный привкус рвоты и отчаяния. — Ну и… — Юнги опускает глаза, его лицо не выглядит напряженным, а становится скорее грустным. — Как тебе тот парень? У Чимина всё падает внутри, он закрывает глаза и сжимает челюсть, со свистом выдыхая. — Ты следил за мной? — всё, что он может выдавить из себя осипшим голосом. — Мне стало интересно, где ты пропадаешь вечерами, — пожал Юнги плечами, а его лицо выглядело ужасающе спокойным. Кровь в жилах стыла. — Никогда не думал, что ты можешь опуститься до подобного места и до… Старший на секунду замолкает, плотно сжимает челюсть, будто бы получил резкий удар или стрелу в спину, но потом сглатывает, договаривая: — Первого встречного в кабинке туалета. Пак резко выдыхает, будто всхлипывая, но его глаза совсем сухие, ресницы слипшиеся, а слёзные железы атрофировались. Последние дни Чимин падал в пропасть, в какую-то чёрную яму. Падал и падал, ему было плохо, слишком уж плохо для ничего не чувствующего человека. Он не мог дышать, болело в груди, думал, проблемы с дыханием и пошёл к врачу, он обследовал и сказал: «У Вас ничего нет, не волнуйтесь», — и отправил домой. Чимин вернулся и начал плакать. Плакать и плакать. Он плакал часами, днями, неделями в одиночестве, пока Юнги пропадал на работе. Наверное, Чимин хотел умереть. Но потом приходил Хосок, чиминов двоюродный брат, делал ему чай с щепоткой корицы и с какой-то слишком уютной и тёплой грустью говорил: — Как ни глубоки душевные раны — их всегда можно залечить, Чим. Только ты сам можешь себе помочь. Надо лишь больше доверять себе. И ты излечишься. Ты ещё можешь быть очень-очень счастливым, Чимини, — нежно трепал чиминову макушку, тепло улыбался и убегал на работу, оставляя на кухне любимые чиминовы пончики из кондитерской, что на другом конце города. — Я забрал твои вещи, — безэмоционально говорит Юнги, добивая сигарету до фильтра. — Поехали домой. «Домой». Это слово будто покалывает кончик языка и имеет горький вкус. Дом — это ведь не место, а ощущение. А чиминовы ощущения уже давно насквозь прогнили, как и он сам. Если для Юнги их квартира это дом и привычный минимум, то для Чимина — лишь скопление вещей. Поднимаясь на ватных ногах, младший понимает, что всё это время Юнги наблюдал за ним. Всё это время он находился где-то в толпе, был смазанным пятном в чиминовом поле зрения, видел всё своими глазами. И, несмотря на всё это блядство, продолжает называть их квартиру «домом». Чимин тихо хлопнул дверцей автомобиля, сев на своё переднее пассажирское. Перед тем, как завести машину, Юнги показательно раскрыл бардачок. Там лежали влажные салфетки, бутылка воды и горячо любимые Чимином кофейные леденцы. Заметив на чиминовой шее следы укусов и губ, Юнги резко отвернулся. Боль вдруг эхом отразилась от лобового стекла, а боковые будто затрещали от резкого импульса, вырвавшегося из миновой раненой груди, но глаза оставались холодными, наполненными тихой грустью и поздним озарением. От переизбытка недостающих ранее чувств короткая апатия навалилась на плечи Чимина и он, не в силах выдержать этого груза, поднял глаза к стеклянному люку автомобиля. Находясь под тяжестью безумного безразличия и совсем потеряв способность здраво мыслить, он направил свой взгляд на ночное небо, подсвеченное уличными фонарями. Капли слёз наблюдают за ним снизу, обрамлённые слипшимися ресницами, кружат в кривом танце меланхолии, так и норовя сорваться вниз, коснуться его грязных щёк, пробежать по трясущемуся подбородку и разбиться о ткань испорченной кофты, подаренной ему Юнги на день святого Валентина. Желание продолжать, как-то бороться за собственный мир просто тает на глазах, словно снежинка в руках, как и желание существовать. Так, прикусив до боли губу, Чимин с немой печалью в глазах отдал себя растравляющим чувствам, пожравшим его потрёпанную жалкую душонку. — Я съеду, как только подыщу подходящую квартиру, — тихо говорит Чимин, стараясь сделать собственный голос безразличным, но тот всё равно предательски дрожит. В салоне повисает тишина. Юнги не отвечает, лишь крепче сжимает руль бледными пальцами, поворачивая и выезжая с парковки. Чимин обтирает лицо салфетками, пьёт воду и закидывает в рот леденцы, так и не услышав ответа. Старший плавно ведёт автомобиль по пустынной магистрали, а Чимин отмечает, что на циферблате уже три часа ночи. Ответа так и не последовало, поэтому Пак смотрит на минов профиль с ожиданием. Почувствовав взгляд, Юнги будто избавляется от гипноза, навеянного подсвеченной оранжевыми фонарями дорогой. — Нет, — хрипло, но твёрдо отвечает он. — Не съедешь. — А то что? — Чимин шмыгает носом и отводит взгляд, ощущая, как грохочет собственное сердце, будто грудь вот-вот лопнет. — Пристегнёшь меня наручниками к батарее? Несколько секунд снова висит тишина. Юнги проворачивает руль и съезжает с магистрали на дорогу, которая ведёт к дому. Чимин дрожит, когда следует короткий спокойный ответ: — Надо будет — пристегну, — отвечает Юнги, не отводя взгляда от дороги и сжимая челюсть. У Чимина трясутся пальцы. Юнги включает печку, думая, что младший замёрз. — Знаешь, — задумчиво произносит старший. — Я много думал о том, в какой момент у нас всё пошло под откос. Но так и не смог понять. А вот Чимин понимал. Он точно знал, в какой момент случился первый надрыв. Это было полгода назад, когда Юнги забыл об их годовщине. Чимин помнит, что заказал столик в самом дорогом и роскошном ресторане. Помнит, сколько ушло времени на косметические процедуры. Помнит, какой заказал номер в отеле, чтобы провести потрясающую ночь с любимым. Помнит, как за неделю начал выбирать подарок, на который откладывал почти полгода. Помнит, как Юнги поздно вернулся с работы. Помнит, как Юнги принял душ, поел и лёг спать, даже не заметив слёз в чиминовых глазах. Помнит, что и на следующий день ничего не изменилось. После этого Пак пересмотрел миновы чувства и спустя месяц впервые изменил. Юнги ничего не замечал, продолжая воспринимать Чимина как должное. И Чимин помнит всё в самых мельчайших подробностях, он понимает, в какой момент всё пошло под откос, но продолжает молчать, сжав до побеления пальцы. — Это уже не столь важно, — тихо говорит он, отворачиваясь к окну и наблюдая за проплывающими мимо неоновыми вывесками ресторанов и кафе. Где-то внутри он ощущал невероятное давление, сердце в груди дрожало и обливалось кровью, тогда как глаза оставались сухими. Отчаяние и осознание собственной ничтожности, плотно сплетаясь, настолько сильно проникли в его душу, заполнив её содержимое, что Чимину хотелось кричать до изнеможения, рвать одежду на себе и лезть на стены. Как только Юнги заглушил машину, Чимину показалось, что они ехали целую вечность. Квартира, как и всегда, встретила тишиной и мраком. Юнги сразу заперся в своём маленьком кабинете, даже не переодевшись, а Чимин принял душ, смывая с себя весь отврат минувшей ночи. Есть не хотелось, но он затолкал в себя и остатки пиццы, и чай с лимоном вместо кофе. Он и без кофеина чувствовал себя странно. Словно наблюдал за бегающим по лабиринту героем старой компьютерной игры. Что-то в этой игре подвисло, у героя закончились все бомбы, он уничтожил всех монстров и собрал все сундучки и монетки, но дверь так и не открылась, и он всё бегал и бегал по лабиринту. Бесконечно. Принимать от незнакомца таблетку не стоило, чиминов мир и без того походил на херовый трип. Когда Пак вымыл посуду и уже собирался отправиться спать, из гостиной послышался резкий звук разбившегося стекла. Вздрогнув, Чимин подорвался из-за стола и выбежал из кухни. Юнги стоял у полки, а рядом с ним по полу рассыпались осколки любимой чиминовой вазы. Пак открыл рот, когда Мин скинул с полки большую рамку с фотографией своих родителей.

Chase Atlantic — Church

— Ты что, блять, творишь? — опешил Чимин, вцепившись пальцами в дверной проём. — Ты пьян? — Нет, — спокойно ответил Юнги, кинув мимолётный взгляд в сторону младшего. — Я трезв, — и скинул с полки декоративный живой цветок. — Юнги! Ты рехнулся? — вскрикнул Чимин, наблюдая, как брюнет с шумом сметает с полки все вещи. — Я ненавижу эту квартиру, — ответил Юнги, дёрнув за деревянную полку. — Я ненавижу всё, что здесь есть. «Кроме тебя», — осталось висеть на кончике языка. Полка, оторвавшись от стены, с грохотом повалилась на линолеум. Чимин широко распахнул глаза в немом шоке и замер, побледнев, пока Юнги переворачивал стеклянный кофейный столик. Столешница разбилась на сотни прозрачных осколков, попадая старшему под ноги. Но он, не обращая на это внимания, схватился за накидку дивана и сдёрнул её, затем одним движением крепких жилистых рук разрывая. У Чимина перехватило дыхание. Он так и стоял, наблюдая за тем, как Юнги разносит вещи в комнате. Вещи, которые так старательно подбирал Чимин. Всё в их интерьере до отвратительности сочеталось между собой. Пак вдруг понял, что тоже ненавидит всё это. Ненавидит каждый угол, каждый кристаллик на люстре. Юнги с яростью разбивает их совместное фото об стену, отшвыривает панно с лавандой, сметает со стены модульные картины в стиле Прованс, приложив усилия, переворачивает диван и ломает спинку. Его дыхание срывается, он громко дышит и стоит посреди этого погрома, глядя на застывшего в дверях Пака. У Юнги царапины от осколков на ладонях, закатанные до локтя рукава белой рубашки, расслабленный болтающийся галстук и кристально чистые, кричащие от боли карие глаза. Чимин невольно всхлипывает, в попытке взять себя в руки, но каждая мысль, приходящая в его голову, отдаётся глухой болью в груди, не позволяя этому случиться. Юнги безучастно продолжает смотреть на подрагивающие нежные плечи, на вздымающуюся от сбитого дыхания грудь, на розовые от злости или боли щёки. Чимин манит к себе всем своим существом, желание прильнуть к припухшим губам и провести пальцем по мокрым ресницам было таким невыносимым, что буквально причиняло Юнги физическую боль. Борясь с самим собой, он сжал кулак, собрав в него всю свою волю и с усилием оторвал взгляд от любимого лица, обрамлённого смертельным отчаянием. Юнги невыносимо больно, но не от чиминова предательства. Ему больно любить, смотреть на Чимина и понимать, что дальше этого они вряд ли продвинутся. Обидно осознавать, что его усилия не принесут плодов, что даже время не поможет им, как бы Юнги на него не надеялся. Будто никаких крышесносных чувств никогда не существовало, будто всё, что было — неудавшаяся сцена спектакля, прервавшаяся на самом интригующем моменте. Ему больно понимать, что, возможно, после всего произошедшего в эти минуты, он не сможет назвать Чимина своим парнем, не возьмёт его руку в свою, не проведёт дрожащими пальцами по его губам и не уткнётся лицом в хрупкое плечо, желая согреться или спрятаться от всего мира. Чимин всегда вызывал у Юнги странное чувство: что-то сродни нежности, переплетённой с душащей страстью, с частичками ревности и горькими специями под этикеткой злости. Любая ошибка с чиминовой стороны всегда вызывала в Юнги приступ ярости, негодования, но любое его ласковое слово после успокаивало в мгновенье ока. Чимин был для Юнги всем, и одновременно никогда не принадлежал ему. Между ними всегда было игнорируемое ощущение незавершённости, будто с самого начала должно было зародиться что-то более глубокое, серьёзное, прежде всего, но нет. За три года этого не случилось, Чимин только разрушил его. — Это не может так продолжаться, — выдавил Юнги из себя, чувствуя, как ком подползает к горлу. Чимин взглянул на него, приоткрыв рот в попытке задать вопрос, сводивший с ума их обоих в равной степени, но Юнги опередил его. Голос дрожит, одинокая слеза срывается с края глаза.— У меня, блять… Да у меня сил нет тебя любить. Чимин вздрогнул. Ещё одно слово — и слёзы польются из его глаз, коснувшись ресниц, пробегут по щекам, оставляя за собой мокрые солёные дорожки. Глядя в глаза Юнги, он осознавал весь ужас своей личности, добивая себя мыслями о прошлом, сжимал короткие онемевшие пальцы в кулак и продолжал травить свою душу осознанием. Демон, ранее пожирающий чиминовы эмоции, внутри совсем затих, питаясь лишь отчаянием, захлестнувшим Чимина с ног до головы. Он содрогается и хочет блевать от одной лишь мысли, что без него вся минова жизнь нисколько не изменится, более того, продолжит идти, как шла раньше, будто Чимина не существовало вовсе, будто всего, что между ними было, на самом деле и не было вовсе. Словно всё то прекрасное — лишь иллюзия, обман, созданные чьим-то больным воображением. Глотая слёзы, что подступают всё ближе, уже касаясь дрожащих ресниц, Чимину остаётся лишь содрогаться в страхе, поддаваясь болезненным рассуждениям, и анализировать всё то, что между ними было, есть или могло бы быть… Но не получилось. Чимин дрожал как лист на ветру, покусывая губы от накативших эмоций, и понимал всю свою ничтожность, разочарование в самом себе, скреплённое жалостью и желанием прекратить эту боль, которая направила его к ужасной мысли. Он не разлюбил. И только эта мысль коснулась сознания, как слёзы, срывавшиеся всё это время, заскользили по щекам, тем самым ставя точку в этих рассуждениях и опуская Чимина на самое дно безумия, которому он отдался безоговорочно и бесповоротно. Чимин шагнул по стеклу навстречу Юнги. Осколки больно вонзались в босые ступни, но Чимин не чувствовал, врезаясь в миновы губы своими. Слияние двух нейтронных звёзд. Когда Юнги остервенело ответил, подаваясь вперёд, Чимин ощутил вкус отчаяния на собственном языке. Он потянул старшего на себя, падая на пол, усыпанный стеклом и обломками вещей, что больно впивались в спину через ткань футболки. Чимина душила такая невыносимая боль, слёзы струились потоком по щекам, а от осознания своей ничтожности хотелось лезть на стены, нечеловечески крича. Всё вокруг окрасилось в тёмно-фиолетовый цвет, смешавшись со светом, излучаемым чиминовой душой. Чувства, что притухли на секунду, издали хлопок, взорвавшись где-то внутри грудной клетки Пака, словно кровеносная артерия. Чувствуя внутреннее кровотечение, харкаясь кровью, Чимин добавляет в этот коктейль красный цвет и проводит дрожащим пальцем по краям осколков этих чувств, буквально содрогаясь от передвижений в груди и едва сдерживая желание разорвать своё сердце к чертям. — К-купи мне наручники, — хрипит Чимин, сжимая пальцами волосы на затылке Юнги, пока тот с яростью впивается в чиминову шею. — И цепь… Обязательно… Нужна цепь. — Мы съедем, — рвано шепчет Мин между стонами, глотая вдохи Чимина. — Переедем… Куда только захочешь… Пак стонет, чувствуя миновы руки на своём теле. Сам стягивает с себя домашнюю футболку, позволяя осколкам впиваться в спину, ранам кровоточить, а сердцу — рваться на куски, пока Юнги исцеловывает его идеальное, запятнанное тело. Мин тем временем падает в самые глубины сознания, подвергаясь смертельной опасности. Содрогаясь в лихорадочном стоне, он крепко сжимает под собой Пака, да так, что у обоих сдавило лёгкие. Чимин задыхается, услышав минов дрожащий голос: — Я всё ещё безумно люблю тебя. Он прижал Чимина к себе ещё сильнее, а Пак почувствовал, как слеза Юнги упала на его плечо, а по собственной коже побежали тысячи мурашек. Помимо боли от осколков в спине и скованного горячим наслаждением низа живота, Чимин почувствовал что-то странное; оно начало зарождаться в груди, переплетаясь с болью. Тёплое, но покалывающее чувство в ладонях оставляло Чимина в сознании, не давая отключиться от эмоций. Единственное, что он осознавал — это любовь Юнги, столь нежную, тёплую, но безумно болезненную. Чимин — его воздух, Чимин — его сердце и сознание. И без Чимина он задыхается, всё глубже опускаясь на дно своего сознания, всё глубже погружаясь в горячего податливого Чимина. Последний, отчаянный вдох, в попытке найти силы, чтобы остаться живым, оставляет после себя несколько быстро уходящих на поверхность пузырьков надежды. Он утонул. Пак убил его, утопив в себе. Чимин просто ничтожество, мерзкое существо, нуждающееся во внимании и любви, которое само же отталкивает от себя чувства и причиняет боль. Ходячее разочарование. Чимин может делать что угодно, может идти куда угодно, всё равно от собственной природы не уйти. Ничтожество останется ничтожеством, какой бы мягкий свитер на себя ни напялил, сколько бы времени ни потратил на косметику. Невозможно изменить неизменное. Чимин отвратителен от корней волос до последней молекулы своей ничтожной души… которая, как ни крути, принадлежит только Юнги. Сеул синеватой пеленой накрывало прохладное сырое утро. Чимин не намерен трезветь до тех пор, пока не закроется временная петля в его сердце.