Мадемуазель Вен-Сетьем

       Ей сказочно повезло получить работу машинистки. Да, платят немного, но в послевоенное время, когда всем приходится затянуть пояса. Да еще иммигранты… Говорят, любой беженец готов пахать вдвое дешевле местных или вообще за еду. А тут не только зарплату выдают, но и кормят в конторской столовой. Не деликатесами, но заглушить голод сойдет. И даже доктор есть, настоящий доктор в белом халате. Длинный, худощавый, месье Айхендорф бродил иногда среди столов, присматривался к работникам, хватал их за запястье, измеряя пульс, или заглядывал с фонариком в зрачок, и по результатам обследования назначал безвкусные витамины и рыбий жир. Но лекарства и не обязаны быть противными, кажется? А еще директор и владелец компании, месье Маршан, неоднократно и громко доводил до сотрудниц мысль, что не потерпит распущенности на рабочих местах. Что для него главное — их профессиональные качества, а не внешность, вот пусть и не выделываются. Что ж, так даже легче, не надо тратиться на косметику и гардероб, не надо тратить время перед зеркалом. К тому же, нет времени разглядывать коллег. Мадемуазель Вен-Сетьем была машинисткой бухгалтера, набирала за ним сметы, счета, отчеты в отдельной комнатушке. Оба сидели каждый на своем островке света под личной лампой, в море сумерек. Окна занавешены, заклеены, закрашены еще с войны. Наверно, тогда это было средством защиты при бомбардировках. Война закончилась, но привычка к искусственному свету осталась у всех. Девушка проработала здесь всего несколько месяцев, но уже не видела в полутемном здании, закутках с фанерными стенами, пятнах и полосах света от ламп ничего неправильного. Это было даже… уютно. Словно день с ночью остановились, чтобы дать место стабильному безвременью. Да и что смотреть за окном, когда круглосуточно небо обложено ватными тучами. Осень все-таки, почти зима. Она почти не помнила, когда последний раз видела солнце. Да и не вспоминала. Главное, у нее есть работа, а значит, надо сосредоточиться на этой работе. И хорошо, что в ее освещенном круге только стол, пачка бумаги да пишущая машинка. Алтарь, за которым надо служить и молиться, чтобы ее не выгнали на темные промозглые улицы. Алтарь механического божества с потертой черной эмалью, медными клавишами, с инвентарным номером двадцать семь, аккуратно выведенным белой краской на боку машинки. Что ж, мадемуазель Вен-Сетьем почти молилась. «Слава богу, у меня есть работа, крыша над головой, пропитание», — думала она каждое утро, касаясь своего алтаря пальцами. Бухгалтер, вечно помятый и вялый месье Сенквем, принимался диктовать результаты расчетов с толстой стопки бумаги — наверно, работал даже по ночам. Руки девушки порхали по клавиатуре. Регистр, буквы, запятая, пробел, цифры, каретку сдвинуть рычажком сбоку, прокрутить валик на следующую строку. Новый аккорд, снова рычажки передают нажатие в движение, в удар литеры по черной ленте, оставляя на бумаге нестираемый, а главное, полезный след. «В соответствии с прогнозами, в четвертом квартале тысяча девятьсот…» И так до обеда (хорошо, что не надо выходить на улицу, искать кафе…), и снова за работу. Предприятие месье Маршана большое, важное, у бухгалтера много работы, а значит, и у машинистки бухгалтера. Мир съеживался до круга света на вытертых до блеска клавишах, до бормотания бухгалтера, до ноющей усталости в спине и кистях рук. Впрочем, у доктора можно взять согревающий серебристый пластырь. С этими нашлепками руки кажутся чужими, а на коже потом остаются сероватые липкие пятна, но боль проходит — вместе с прочими ощущениями. Мадемуазель Вен-Сетьем почти не чувствовала, как пальцы касаются клавиш, но руки слушались ее идеально, и смазанные рычаги машинки так же идеально взмывали к листу бумаги, оставляли знаки и падали обратно ровно на свое место. Маленькое, привычное место. За смыслом знаков она не следила — просто слушала ровный, четкий голос бухгалтера и превращала звуки в буквы и цифры. Спать не хотелось, но она впала в подобие транса, из которого ее вывел только звонок к окончанию рабочего дня. Она не трогалась с места еще несколько минут — не бросать же работу в середине фразы. Но наконец стул заскреб по полу, бумаги улеглись в стопку на сдачу, пальто и шляпка заняли место на плечах и голове, и она выскользнула коридор, куда первые выходящие уже впустили зябкий вечерний воздух. Контора горнопромышленной компании месье Маршана не очень близко к съемной квартире, но пешком дойти можно. Это даже полезно — прогуляться с утра или перед сном. И идти все прямо да прямо, по широкой Рю-Сент-Бёв, одной из немногих улиц, где по вечерам еще горят фонари. Чем ближе зима, тем темнее становились боковые улицы, пока девушка торопливо шагала в туннеле из конусов света от фонарей. Низкие каблуки ее ботинок отстукивали по мостовой деловитый ритм. Фасады провожали ее темными стеклами витрин или закрытыми ставнями — многие магазины и салоны закрылись в войну. Но предприятие месье Маршана куда надежнее, оно в большом, солидном кирпичном доме, в центре, а значит, работникам ничего не грозит. Мадемуазель Вен-Сетьем шагала по улице, от фонаря к фонарю, от одного пятна света к другому. Мимо точно так же между светом и тенями молча скользили редкие прохожие с поднятыми воротниками. Такие же везучие люди, которым есть откуда и куда спешить вечером. Их шаги сливались в единую… не симфонию, нет, скорее, скромную, простую пьесу для старой обуви и старинной мостовой. Девушка слышала и свою партию, голос своих каблуков в общем хоре. Ей казалось, что каждый ее шаг имеет значение, приводит в движение некие рычаги под камнями тротуара, и если прислушаться очень внимательно, то она сможет разобрать смысл. О маршруте можно не думать, он расчерчен фонарями, надо лишь вовремя свернуть к лампочке над обшарпанным подъездом дома, где она снимала комнату. Вот, уже близко. Мадемуазель Вен-Сетьем замешкалась, ища путь в обход лужи, подошла к проезжей части, и вдруг случилось нечто странное, нечто… Она даже не сразу поняла, как называется это ощущение. Лишь через три секунды неподвижности и настороженности пришли слова. Это был запах. Теплый, пряно-сладкий, непохожий ни на что в ее повседневной жизни и вместе с тем как будто знакомый. Но тут же пропал. Она огляделась. Через дорогу смутно светилась витрина пекарни — несколько багетов, россыпь пирожных на вазах, пирамида буханок. Дверь магазина распахнулась, выпустив покупателя с бумажным пакетом и новую волну того самого запаха. А потом из потемок пекарни на освещенную сцену витрины большие руки с белыми рукавами выставили целую тарелку круглого ребристого печенья. «Нет, наверно, оно дорогое», — вздохнула про себя девушка и засеменила дальше по краю лужи. Ночью ей впервые что-то снилось. Что-то яркое, беззаботное, сладко-ароматное, многоголосое, теплое и свежее одновременно. И совершенно иное, что ли. И сама она во сне была иной, а когда один из голосов звал ее. Казалось, если прислушаться очень внимательно, она разберет имя… Но звук размывался, в нем пропали интонации, прорезался металл, и мадемуазель Вен-Сетьем проснулась. Секунды через три она сообразила, что надо выключить будильник. И все время до выхода то и дело замирала. Смотрела в зеркало над рукомойником: это уставшее женское лицо с мешками под глазами — она сама? Держала в руках серое платье: где у него должна быть застежка, сзади или спереди? В результате она поняла, что опаздывает, и выскочила из дома без завтрака. Дотерпит как-нибудь до обеда. Лишь бы не опоздать! Так ведь и без работы можно остаться. На пути вокруг лужи ее взгляд упал на витрину пекарни через дорогу. Запах почудился сам, даже при закрытых дверях, в груди засвербела тень воспоминания о сне. Мадемуазель Вен-Сетьем остановилась. Наверно, немного лакомства она может себе позволить. Но это время! Опаздывать нельзя! Но… Но… Пока ее сознание билось над дилеммой, тело решило задачу по-своему. Она бросилась через дорогу. Каблуки застучали по мостовой особенно отчаянно, и не надо было вслушиваться, чтобы понять текст: «Быстрее! Опоздаешь! Уволят!» Она бросила огромному усатому продавцу-пекарю вымученное «с добрым утром» и один франк на блюдце у кассы, ткнула пальцем во вчерашнее печенье, и выбежала из лавки сразу, как только продавец передал ей фирменный бумажный пакетик ровно с одной печениной размером почти с ее ладонь. Всю дорогу она то и дело переходила на бег, пока не начинала задыхаться. Холодный воздух не приносил свежести, наоборот, казался затхлым, химическим. У стола вахтера она оказалась буквально за минуту до восьми, и журнал опозданий остался лежать без применения. От облегчения она даже не могла поздороваться и только улыбалась и кивала. Шляпку и пальто на вешалку рядом со столом, стул отодвинуть, подол поправить — и вперед, за работу. Никакое начальство не любит терять время зря. Бухгалтер ничего не сказал на ее румянец, растрепанные волосы и радостный голос. Никак не отреагировал, когда к обычному «доброе утро, месье Сенкьем» она добавила «Мерзкая погода сегодня, не так ли?» Выждал, пока она заняла рабочее место, и стал диктовать длинные сметы непонятных работ со столь же длинными цифрами. Как всегда, она не вникала в суть набираемых слов. В ее мире не было места шестизначным числам. Зато встречались такие суммы, как один франк. Но о согласной работе своих пальцев и рычагов машинки тоже не думалось. Перед мысленным взором стоял совершенно реальный бумажный пакет с печеньем и расплывчатые и оттого еще более манящие образы. И организм требовал завтрак. Причем громко. Чтобы не беспокоить месье Сенкьема бурчанием желудка, она стала потихоньку, в свободные секунды между фразами, доставать пакет из кармана пальто. Хорошо, что вешалка стояла вне круга света лампы. Потом так же медленно, чтобы не шуршать, вытащила из пакета чуть липкое печенье и, дождавшись, когда бухгалтер отвернется за новыми бумагами, откусила сразу половину. Запах и вкус проявились мгновенно. И потянули за собой все остальные виды чувств — словно фея или языческое божество взмахнули волшебным жезлом и вызвали из небытия целый мир, куда более реальный, чем скудная обстановка вокруг. Целое облако — фантазий ли, воспоминаний? Аромат выпечки и цветов и вкус чего-то сладкого и рассыпчатого смешивались с солнечными бликами среди резной листвы, сквозь «ни-жарко-ни-холодно» здесь-и-сейчас проступал теплый, шершавый камень под голыми ногами, и беззаботная радость, и крики чаек, похожие на детский смех. Мадемуазель Вен-Сетьем медленно жевала комок сладкого теста — и в то же время то же печенье ела маленькая девочка много лет назад, в другом городе, на берегу моря, рядом с сестрой, и солнце весело играло между листьев увитой виноградом беседки. Сахарная пудра с печенья липла к пальцам и осыпалась на подолы платьев, рядом кружила пчела, издалека, со стороны рыбацкого порта, кричали чайки, мать звала девочек из окна дома обедать и тут же ворчала на бабушку, что та дала им сладкое и перебила аппетит… Очнулась она, когда заполненный лист с шелестом выпал из машинки, так как прокрутился на валике до самого края. Как, она не убрала лист вовремя и напечатала что-то даже в нижнем поле?! Солнечная картина съежилась под ледяным душем тревоги. Мадемуазель Вен-Сетьем заправила чистый лист, отступив от верха несколько строк, чтобы вписать потом то, что ушло на предыдущую страницу. Не отвлекаться! Она застучала по клавишам еще быстрее, но во рту оставался ванильно-лимонный вкус, в ушах — шум прилива и листьев. Прозвенел сигнал на обеденный перерыв, а она все еще возилась со злополучными листами. Бухгалтер, не найдя готовой пачки на этажерке между их столами, подошел к машинистке, протянул руку в ее круг света. Девушка заизвинялась, чуть не сделала опечатку, чуть не уронила стопку чистой бумаги, но через минуту вручила месье Сенкьему готовые документы. Она вздохнула с облегчением и вдруг поняла, что страшно устала. Сметы были закончены, но ее не покидало ощущение неправильности происходящего, будто эти руки — не ее, и сама она — не она, а нечто твердое и механическое. Она сцепила пальцы, сжала их осторожно, словно боясь поломать или погнуть, разжала, еще раз, еще. Кажется, что-то поскрипывало в суставах. Надо будет зайти к доктору Айхендорфу в кабинет в подвале, попросить пластырь. Подумаешь, пятна останутся. У бухгалтера тоже на руке были характерные темные следы... Но сначала обед. Стоя в очереди на раздаче, она удивилась: неужели рагу и компот всегда выглядели такими склизкими и пахли керосином? В итоге она через силу проглотила пару ложек вроде бы овощной смеси, но потом сдалась и отправилась за остатками печенья. Но до каморки бухгалтера она так и не дошла. — Мадемуазель Вен-Сетьем! — окрик директора прозвучал как залп. — Зайдите ко мне! И она зашла, в тревоге пополам с любопытством: в кабинете начальства ей еще не доводилось бывать. Обстановка сильно отличалась от других рабочих помещений, но девушка отметила это мельком. Все ее внимание приковала к себе огромная, пузатая фигура месье Маршана. Как забавно — раньше она не замечала, до чего он похож на черно-белый дирижабль в своем фраке. Очень грозный дирижабль. Брови его сдвинулись к переносице, пуговицы жилета скрипели, когда он набрал в грудь воздуха. — Что это, я вас спрашиваю? — грянул залп. Для такого тела голос его был слишком высоким и тонким. Как сирена воздушной тревоги. — Почему мне на подпись приносят документы с ошибками?! Он кинул перед ей бумажный лист, пригвоздил его к столу пальцем. — Вот! Вот это что? Почему здесь вместо тройки четверка? Вы знаете, какие убытки мы могли бы понести, если б этот счет был отправлен подрядчику? В нашем бизнесе не бывает мелочей, важен каждый знак вплоть до любых десятичных разрядов. А на этом листе почему нет итоговой суммы? Почему здесь не указан тариф? Месье Сенкьем заверил меня, что все данные учитывал в полном объеме. Слова сыпались на нее, будто снаряды — но не долетали сквозь пелену воспоминаний. Давнее солнце казалось реальнее сегодняшней лампы, стола и обоев. Там был смех и окликающий ее голос, который складывался совсем в другие звуки. — Пожалуйста, не кричите, месье Маршан, — пролепетала она. Но он услышал ее и замер с приоткрытым ртом. — Я человек, а не машина, я могу ошибиться разок. Директор медленно закрыл рот, склонил голову набок, разглядывая ее, словно впервые увидел. Потом посмотрел куда-то ей за спину, на дверь. — Нет, вы слышали, месье Айхендорф? Вы слышали, я вас спрашиваю? Девушка обернулась. В дверном проеме стоял доктор Айхендорф. Лицо его состояло из сплошных скобок: тонкие усы над тонким ртом в рамке носогубных складок, брови, морщины от края глаз... — Да, в самом деле, — ответил он сухо. Все скобки его лица дернулись и снова замерли. — Как вы себя чувствуете, мадемуазель Вен-Сетьем? Ничего странного? — Странного… — она замерла, силясь хоть что-то понять. — Да, очень странно. Почему «Вен-Сетьем»? Меня зовут… — Она запнулась. Имя застряло, имя никак не хотело возникать среди этих стен, и она зажмурилась, чтобы погрузиться в летний полдень полностью. — Меня зовут Мадлен Фолли. Почему вы называете меня «двадцать седьмой»? Когда она открыла глаза, то чуть не упала, отшатнувшись: доктор успел бесшумно шагнуть к ней вплотную и теперь навис над ней, внимательно разглядывая ее лицо. Плавным стремительным движением его пальцы вцепились ей в запястье, как клещи. Пару секунд доктор молчал, потом решительно взял ее под локоть и толкнул к выходу. — Это неважно, мадемуазель. Но вы, кажется, не заходили вчера на прививку от инфлюэнцы. Сейчас по городу ходит очень опасная ее разновидность, вакцинация жизненно важна. Похороны — дорогое удовольствие в наше время. Ласковые интонации давались ему плохо. Мадемуазель… да, Мадлен Фолли, теперь она точно это знала, звуки скатились с языка легко и непринужденно — она, все еще в оторопи, позволила увести себя в коридор и дальше, к лестнице на цокольный этаж. Они проследовали мимо открытых дверей других кабинетов — рамок с картинами обычного рабочего процесса — когда все успели вернуться с обеда? Каблуки девушки пересчитали ступени. Дверь во врачебный кабинет распахнулась вратами рая — настолько ярким казался свет оттуда после потемок коридора. Только запах не райский — дезинфекции и креозота. Мадлен долго щурилась, а когда смогла приоткрыть глаза, увидела, что в кабинете уже стоял один из сотрудников, вроде бы из чертежников. — Месье Айхендорф, — произнес он монотонно, разворачиваясь всем корпусом к вошедшим. Доктор выругался на чужом языке. — Можно мне масла, спина… Его прервал визг. Мадлен ничего не могла с собой поделать, когда увидела лицо чертежника: глаза сплошного мутно-серого цвета без радужки или зрачка, кожа в грязно-серебристых пятнах, как от пластыря… Крик ошеломил и доктора, он ослабил хватку, и девушка вырвалась, понеслась обратно по лестнице вверх. Каблуки скользили по доскам пола, сердце забилось где-то в горле, толкало в грудь, подсказывая выход: бе-жать, бе-жать. И она поддалась этому ритму. Но коридор перегораживала туша месье Маршана — наверно, вышел на шум. Мадлен свернула в ближайшую дверь — это оказался инженерный отдел, просторный, с более яркими лампами над каждым из десятка кульманов. — Там! Там... На ее крик никто не обернулся, все по-прежнему орудовали линейками и карандашами. Мадлен невероятным усилием отшвырнула ближайшую чертежную доску к двери — то ли забаррикадировать ее, то ли оказаться лицом к лицу с человеком, достучаться, влезть к его конус света… Оказалась, влезла. И зажала рот ладонями, чтобы не завизжать со всей силы. Глаза, что уставились на нее безо всякого выражения, были подернуты той же серой мутью и не мигали. Та же серая, чуть блестящая патина покрывала все его лицо, темнела на шее и руках. Так же молча человек — человек ли? — шагнул к двери, потянулся за своим рабочим инструментом. И дверь уже открывалась, за ней переругивались доктор и месье Маршан. Мадлен, задевая кульманы и столы, бросилась в дальний, самый темный угол комнаты — просто так, лишь бы выиграть еще несколько секунд и метров, хотя куда бежать? Вокруг стены, стеллажи с рулонами и папками, темные драпировки… Ну конечно! Окна! Она так привыкла к шторам, что совсем забыла, что за ними окна. Кажется, во двор. Она поднырнула под тяжелую штору. Край окна оказался высоким, еще пару мгновений она потратила (а столпотворение в дверях уже разобрали, белая фигура доктора и черно-белая громада Маршана направлялись к ней), чтобы схватить ближайший стул и взобраться на подоконник. Задвижка откинулась легко, но старая рама присохла к порогу и не поддавалась. Мадлен дергала раму вверх за скобу, дергала, но первым не выдержало стекло. Вместе с осколками она полетела в сумрачный день, под моросящий дождь, на сырую глину. Ботинки скользили по осколкам и грязи, и на ноги ей удалось вскочить не сразу. Но удалось. И она побежала дальше, через арку и в переулок, прочь от фонарей и больших улиц в подворотни, дворы и темные переулки — лишь бы по направлению к дому, бе-ги-не-ог-ля-ды-вай-ся, как тараторило сердце, не поспевая за стуком каблуков. Лишь бы не выбиться из сил, но пока, похоже, испуг придавал ей выносливости. К дому?! В некрашеный подъезд, бедную, пыльную комнатушку, где ничего, абсолютно ничего не напоминало о другом, настоящем доме? Нет, если бежать, то туда, где крыльцо, увитое виноградом, волны среди валунов… Но где это? В какую сторону идти и идти, до окраин и дальше, по тропам среди холмов и деревень к морю? Мадлен невольно улыбнулась. Конечно! Пекарня! Тот, кто делает такое печенье, просто не может быть чудовищем. Он ей непременно поможет! А вдруг он даже знает, как выбраться из города? Надо только вернуться к Рю-Сент-Бёв и перейти ее. Она осторожно выглянула на главную улицу из-за угла. Ни души, словно в глухом проулке. Не шумели автомобили — хотя их и так мало из-за дефицита бензина после войны. Не горели фонари — хотя еще стоял день, но тяжелые тучи состарили его преждевременно. Тишину нарушал только еле слышный шелест дождя да эхо сердцебиения в ушах. Мадлен выглянула чуть подальше из переулка. И еще подальше. Вроде бы никого. Зайцем кинулась через дорогу. Так, петляя по дворам и боковым улицам, словно все тот же заяц, она выбралась к черному выходу пекарни. Не решившись звонить или стучать, потянула ручку-скобу на себя. Дверь открылась, и девушка скользнула внутрь. По крайней мере, здесь не было тихо. Из двери дальше по коридору доносилось позвякивание, постукивание и прочие звуки обычной кухни. Правда, сколько Мадлен ни принюхивалась, она не могла снова уловить тот запах из детства. Чтобы сбежать от сомнений, она решительно шагнула к дверному проему, откуда шли звуки и теплый свет. Посреди тесной кухни замешивал тесто коренастый мужчина, не столь массивный, как месье Маршан, но тоже внушительный. Часть страха, во всяком случае, испугалась и испарилась. Девушка постучала костяшками пальцев по косяку, смутилась, что зашла в чистое помещение, даже не стерев грязь с рук и подола. — Месье, извините… Он обернулся. Не мигая, уставился на гостью белесо-серыми глазами, припорошенными мукой, как и остальное серо-стальное его лицо. Со стоном Мадлен попятилась, пока не уперлась в стену коридора. Пекарь вернулся к работе. — Я же говорил! — раздался вдруг знакомый голос со стороны магазина. Доктор Айхендорф стоял в проходе из торгового зала и с гордым видом повел ладонью в сторону девушки. — Вот она, голубушка, далеко не ушла… Спотыкаясь, она бросилась к задней двери, но там уже стояли два полицейских. Три секунды — и ее уже схватили за руки, крепко — кричи и бейся сколько угодно. Мадлен сдалась быстро. Что толку вырываться из стальной — в буквальном смысле! — хватки? В лица полицейских она даже не хотела заглядывать. Насмотрелась уже, хватит. А вот доктор и месье Маршан… Господин директор сопровождал погоню лично. Мадлен подняла на них взгляд из-под растрепавшихся волос. Нет, эти двое ничем не походили на машины. Их глаза блестели, их лица оставались бледными — сухое у доктора, рыхлое у директора — и выражали понятные чувства: доктор торжествовал, директор колебался между недоумением и недовольством. И тоже не молчал. — Как вы узнали, черт побери, что она прибежит сюда? — спросил он Айхендорфа. — Простой сбор улик, — улыбнулся тот криво (один ус дернулся) и достал из кармана плаща бумажный пакетик. Мадлен узнала его мгновенно — это она оставила у себя на полке стола кулек с так и не доеденной половинкой печенья, с названием и логотипом пекарни-магазина. — Пожалуйста, — взмолилась она, глядя в лицо месье Маршану. Без особой надежды, лишь бы не сдаться молча, — не надо, месье, прошу! Не превращайте меня в чудовище. За что вы так? Я ведь такой же человек, как вы… Тот закашлялся, положил лапищу на плечо доктору. — Айхендорф, послушайте, может, и правда... — заговорил он вдруг заискивающе. — Взять вместо кошки. Что страшного случится, если нас, настоящих людей, останется на одного больше. Одна десятитысячная доля процента. А славная будет девчонка, если приодеть и причесать. Готов взять ее на мой личный баланс… Но доктор только скривился. — Нет, месье, десятичные разряды в проекте «Золотого миллиона» не менее важны, чем на вашем предприятии. Что страшного случится, говорите? Ну, вы возьмете кошку, каждый из остальных участников возьмет небольшой зоопарк — и кто останется вас обслуживать? В чем тогда смысл проекта? Все войны и несправедливости в мире оттого, что нас слишком много. Нет, сокращать население так сокращать. И разве вы… Ах да, вы без очков. — Он поднял руку с каким-то серебристым жетоном, махнул полицейским и указал на проход в кухню. — Тащите ее сюда. По предъявлению жетона пекарь так же послушно вышел прочь, а доктор уже обходил кухню, заглядывая в шкафы и лари, и дальше раздавал отрывистые команды. Мадлен еще надеялась на что-то, когда полицейские подтащили ее к одному из столов и припечатали ее руку на доску гильотины для нарезки хлеба, по диагонали, а доктор взялся за ручку ножа. Девушка и Маршан вскрикнули одновременно, когда Айхендорф резким взмахом опустил нож и налег на него всем корпусом. — Зачем вы портите имущество моей компании?! — воскликнул фальцетом директор. Сама Мадлен визжала, зажмурившись, обвиснув в лапах полицейских. Замолчала она только от удара по щеке. — Хватит, дура! — с трудом перекричал ее Айхендорф. Брови его из тире превратились в косые черты. — Разве тебе больно?! Мадлен осмелилась глянуть на руку. Кисть и часть предплечья держались буквально на лоскуте, а на срезе поблескивали металлом трубки, проводки, серела какая-то пористая масса. Но боли и в самом деле не было. Девушка поскуливала скорее от ужаса. — А, так она уже готова? — раздался сбоку слабый голос директора. — В том-то и дело, что да, — отозвался успокоившийся доктор. — Успокойтесь, мы же не живодеры, как мои сограждане. Не в газовых камерах утилизируем лишнюю биомассу, а делаем из них полезные, высокоэффективные механизмы. Сами видите, металлирование проведено успешно, она больше не человек. А при формировании программы произошел сбой. Могу только догадываться, почему. Условия у всей партии идентичные, препараты принимали все, в момент фиксации мысленных шаблонов она должна была сосредоточиться на работе и стать отличным сервоприводом пишущей машинки. Полагаю, она почему-то думала о всякой ерунде. — Это не ерунда, — подала голос Мадлен. Настоящее вокруг оборачивалось абсурдным кошмаром, но прошлое-то с ней. И его она никому не отдаст. — Это песочное печенье, его пекла в раковинах моя бабушка, когда мы с сестрой в детстве жили у моря. Там тепло, там всегда солнце, если вы помните, что это такое… — А, тогда понятно. — Получив разгадку, доктор сразу поскучнел. — Значит, сейчас это не машина-машинистка, а машина воспоминаний. И немного страха. В любом случае годится только на запчасти. Вместе с ним. — Он кивнул в сторону пекаря. — Хлебный магазин в этом районе больше не нужен, конверсия проживавших здесь белковых тел завершена. Мадлен молча следила, как Айхендорф снова поднимает жетон и приказывает пекарю следовать за ним. Она предпочла идти сама, не дожидаясь приказа. — А знаете, — подал голос повеселевший Маршан, когда все они вышли на улицу, к большому черному автомобилю директора. — Вы все-таки оставьте ее мне. Как музыкальную шкатулку. Послушаю про море, пока проект не завершится, и не смогу отправиться к морю сам. Надоест — верну вам, обещаю. Не думаю, что она жрет так много масла, чтобы подорвать новую экономику. — Как хотите, — буркнул Айхендорф. В трансе Мадлен влезла на заднее сиденье машины, между двумя полицейскими, пока директор пристроился на переднем пассажирском месте, а доктор — за рулем. Пекарь остался на улице и побежал за автомобилем. — Так что там про море, Двадцать седьмая? — Маршан с трудом повернул жирную шею к ней. — В каком доме вы жили? Что еще готовили? — Меня зовут Мадлен Фолли, — произнесла она вполголоса, без выражения. Имя расцвело на языке, пустило побеги и корни, снова потянуло за собой картины, запахи, звуки… — Дом у нас свой, с мансардой, из белого ракушечника, который кажется розоватым по вечерам. На мансарде живем мы с Жаклин и можем, открыв окно, выпрыгнуть на крышу крыльца и надергать винограда… Голос ее окреп по мере того, как сознание уходило вглубь памяти. Она уже не замечала ни людей и машины вокруг, ни потемки поздней осени, ни сломанной руки, ни улыбки на своих губах.