Верни мне мою любовь

Темнота в камере была осязаемой. Она обвивала стены, решетки и даже мутные окна, сквозь которые почти ничего не было видно. Тьма проникала в каждый предмет комнаты, в каждый угол, в каждый кирпичик. Ей не было начала и конца. Казалось, что темная субстанция с каждой минутой все сильнее проникает вглубь мозга, разъедает его, но не сильно, оставляя лишь неглубокие порезы, которые в скором времени затянутся, но ненадолго: зажившие раны тут же будут заботливо вскрыты вновь, но в разы медленнее и больнее. Николаю уже не надо привыкать к подобным ощущениям. С недавних пор он живет с ними круглые сутки. Будучи заложником не только физически, но и морально, Гоголь постепенно учился бороться с собственными мыслями и страхами. Но сейчас ситуация совершенно вышла из-под контроля. Анализируя все произошедшее, писатель увидел полную абсурдность своей жизни. Да, слово «абсурд» как нельзя лучше вписывается в данный контекст. А разве не так? Другого слова на данном этапе у писателя не находилось. Сначала он вместе с Гуро пытался изловить темного всадника (не будем упоминать мавок, ведьм, Вия и прочую нечисть, с коей Гоголь столкнулся в Диканьке. Одного всадника вполне хватит), затем он попал в тайный клуб Александра Сергеевича Пушкина и теперь вместе с поэтом ведет охоту на всю вышеперечисленную нечисть. Относительно спокойную жизнь писателя (хотя, ее лучше не называть таковой) снова прервал Яков Петрович, похитив его прямо на улице, посреди Петербурга. Николая держали в плену (при этом несколько раз ударив головой о пол), а потом еще и решили перевезти. Ладно, хорошо, в последнем ничего удивительного нет, если не считать того, что Гоголю сломали ногу! Ногу! И пусть писатель отчасти сам виноват в этом, но все же… И словно вишенка на торте: почти сразу же по приезду на них напали ведьмы. Вот чего Николай в своей жизни ну никак не ожидал, так это того, что будучи на двадцать втором году жизни он будет лежать в сыром подвале, связанный, да еще и рядом с Гуро Яковом Петровичем, который, к тому же, еще и оказался его родственной душой! — Ладно, ты победила, — прошептал писатель в никуда, обращаясь то ли к судьбе, то ли к карме. Он еле слышно рассмеялся, но этот смех был больше похож на начало истерики. Гоголь не знал, что ему делать. Откровенно говоря, ничего он делать не хотел. Ситуация сложилась хуже, чем когда-либо, это пора было признать и просто смириться. В особняке хозяйствуют ведьмы, у Николая сломана нога, Пушкина рядом нет, а Гуро лежит связанный где-то в этой же комнате. Будто бубновая семерка лежит напротив пикового туза, но что еще хуже: пика — козырь. Такой расклад карт заведомо говорит о проигрыше. — Николай Васильевич, скажите, а вы любите рахат-лукум? Это такое турецкое лакомство. Должен заметить, что это очень интересная на вкус вещица. Турки вообще удивительны на выдумки… Неожиданный поток слов из уст Гуро, казалось, был совсем не к месту, но Гоголь внимательно ловил каждое его слово. — Был я однажды в Константинополе* по делам государственным, — после этой фразы следователь невольно засмеялся, голос его был весел и непринужден несмотря на окружающую обстановку, — так вот там я впервые и наткнулся на съедобные кубики, которые местные жители употребляют вместе с кофе. Вот у нас ириски к чаю, а у них лукум. Вы когда-нибудь пробовали подобное? — Нет. — Жаль, жаль… Ну, вам повезло, я прихватил с собой пару коробочек по пути назад, так что если нам удастся выбраться, то одна из них обязательно будет вашей, а то и две сразу. Николай ничего не сказал в ответ, но по тому, что правое запястье Гуро просто сходило с ума, он понял, что зря сказал последнюю фразу. Яков вообще затеял всю эту тираду только для того, чтобы хоть как-то отвлечь молодого писателя и переключить его внимание на что-то другое. Поначалу следователю это удавалось, но все закончилось не так гладко, как хотелось бы. — Любезный мой Николай Васильевич, скажите что-нибудь еще раз, чтобы я хоть примерно знал, где вы находитесь. В этой темноте я и ворота собственной рубашки не вижу. Ворот собственной рубашки… Николай вспомнил недавнее видение. Подвал, веревки, кровь. Все сходится. Он опустил голову, и единственное, что смог рассмотреть — белоснежные края своей рубашки. — Я здесь. У вас уже есть план? — неуверенно спросил он. — Ну, для начала, разорвать эти чертовы веревки, которые уже очень сильно натерли мне руки. Натерли руки… Гоголь кое-как поднялся с пола и сел. Попытавшись высвободиться, он тут же понял, что связан слишком крепко. Обрывки из видения проносились у писателя в голове, но лишь обрывочно. Как жаль, что он не может вспомнить все увиденное, сейчас это было бы как раз кстати. Неожиданно что-то прикоснулось к ноге Николая. — Это я, спокойно, — тут же сказал Гуро, — я хочу попытаться встать и посмотреть, что еще есть в этой камере. — Камере? -Да, это камера для пленных сверхъестественных существ в моем особняке, — по интонации следователя Гоголь понял, что тот пожал плечами на этой фразе. — Эти камеры чем-то отличаются от обычных? — Разве что обильным складом вещей пропитанных святой водой, — спокойно отвечал Яков. Он не видел в своих словах ничего удивительного, но от них по коже Гоголя пробежал холодок. Гуро явно не был одним из тех людей, кому он доверяет. На удивление, следователю удалось быстро подняться. По выложенному каменному полу разнеслись легкие шаги Якова. Он старался шуметь как можно меньше, но безуспешно: буквально три шага спустя он врезался в нечто, при этом создав колоссальный шум. — Чертов стол… — прошипел следователь, отступая, — я и забыл, что поставил его сюда. К тому моменту глаза Якова уже хорошо адаптировались к темноте. Он кое-как смог увидеть то, что было рядом со столом. -Прекрасно! Гуро не стал медлить. Рядом со злополучным шумным столом оказался стул ведьмы — средневековый пыточный аппарат, который использовали направо и налево, когда дело доходило до поиска виновных. Яков привез его в поместье как ценный антиквариат, но не успел толком даже найти для него видное место на одном из верхних этажей. Сейчас Гуро мысленно поблагодарил судьбу за то, что забыл про устройство, ведь оно целиком и полностью усыпано шипами, да так, что распороть ими веревки не составит труда. Следователь аккуратно приблизился к стулу и сел так, чтобы можно было положить руки на шипы. Уже через минуту ему удалось разорвать веревки, однако его запястья были проткнуты этими самыми спасительными шипами как минимум двадцать раз. Кровь уже обильно хлынула из свежих ран, окропив стул, белые рукава следователя и остатки веревок. Яков не обращал никакого внимания на кровь, теперь его основной задачей было развязать Николая. -Как думаете, зачем вы нужны им? — спросил он, желая вновь отыскать Гоголя по звуку голоса. — Я не знаю, — голос писателя прозвучал где-то близко. — Предположения есть? Быть может, мы с Александром Сергеевичем чем-то потревожили их? — Вы следили за мной?! — в одной только фразе слышались возмущение, злость и паника одновременно. — Да к такому как вы надо охрану приставить, — парировал Гуро, — с вами постоянно что-то приключается! — Знаете, Яков Петрович, за прошедший год я ни разу не попадал в подобные ситуации! Беды приходят только с вашим появлением! Сначала в Диканьке, теперь здесь! Вы не думали, что из нас двоих только вы являетесь сплошным магнитом для неудач?! От удивления следователь замер в сплошной темноте, стоя в двух шагах от Николая. Он был поражен, сражен наповал. Гуро чувствовал долю правды в словах Гоголя и осознавал, что ранее даже не думал об этом. И ведь действительно: это он заманил Гоголя в Диканьку, как наживку для всадника. Это он похитил его прямо в Петербурге. Это он два раза чуть не убил Николая ударами по голове. Именно из-за него у молодого писателя сломана нога. Из-за него он сейчас в плену у ведьм. — Все из-за меня.