Верни мне мою любовь

Тонкие капли рассвета пробирались сквозь единственное окошко, находящееся в камере. Солнечные лучи постепенно развеивали ночной мрак, окутывая сонные верхушки деревьев ярким светом. Отдаленно, все это было похоже на противостояние добра и зла: с каждым рассветом силы добра одерживали победу, заливая светом все живое на Земле, но с каждым закатом приходилось отступать: силы зла побеждали и временно окутывали тьмой все доступное и недоступное человеческому глазу. Вечная борьба… Она никогда не прекратится. Гуро так и не смог уснуть. Он наблюдал как темное окно постепенно меняется, светлеет, пропуская в камеру неясный мутный свет. Следователь старался не шевелиться, чтобы ненароком не разбудить мирно спящего на его руках Николая. Он лишь изредка убирал черные локоны с бледного лица и еще сильнее прижимал худощавое тело к себе, согревая и как будто стараясь защитить от неизвестной опасности. Гоголь иногда начинал похрипывать, а следом за этим кашлял, даже не просыпаясь. — Все-таки простудился, — с грустью подумал Гуро. Он осторожно притронулся ко лбу писателя — температуры нет, но надолго ли? Понимая, что ситуация может ухудшиться, Гуро решил действовать, но пыл его немного утих, когда следователь вернулся из ярких героических мыслей в реальность. Ведь желание что-то сделать у него было, а вот возможности… Яков осмотрелся в поисках того, что может помочь ему. Им с Николаем повезло — ведьмы не знали, что в камерах есть тайники (после нескольких инцидентов, когда сверхъестественные твари вырывались и сбегали, следователь позаботился о подстраховке). И как же хорошо, что он это сделал! Но Гуро не знал, где конкретно находятся тайники, ведь в каждой камере они расположены по-разному. Однако отыскать их — задача вполне выполнимая, стоит лишь приложить побольше усилий и стараний. Есть только одно маленькое (или не маленькое) но: Николай, заснувший у него на руках. Надо подняться так, чтобы не разбудить его. Задача, надо признать, не из легких. Еще раз оглянувшись, Яков взял Гоголя так, чтобы, как минимум, не уронить его (не удивительно, что следователь взял писателя как принцессу из классической средневековой легенды). Сделав основной упор на ноги, Гуро оттолкнулся спиной и поднялся. Основная проблема была решена вполне успешно и очень даже быстро. Не теряя времени, следователь аккуратно уложил Гоголя на рядом стоявший стол. Затем, схватив свой жилет, он свернул его и положил писателю под голову вместо подушки. Удивительно, но Николай не проснулся и от этого. Видимо, он был настолько вымотан, что даже не почувствовал всего того, что провернул Гуро. А Яков и не возражал, наоборот, радовался: пусть юноша и дальше спит, а он использует полученное время с пользой. Отойдя на пару шагов в сторону, Гуро стал ходить кругами и старался вспомнить то, что сам говорил строителям при перестройке подвальных комнат. — В каждой камере установить новые решетки. Учтите: они должны быть прочными и крепкими. Настолько крепкими, будто вы собираетесь держать за ними сразу десять медведей. — Будет сделано, барин. Можете не переживать. — Проверю каждую комнату лично, учтите! Ах, да, здесь надо еще кое-что изменить, слушайте внимательно: в каждой камере надо сделать по одному тайнику. Вырвите шесть кирпичей из любой стены в каждой камере, а затем и еще шесть тех, которые вы увидите за ними. Да, стены здесь очень толстые, не удивляйтесь. Потом на центральном кирпиче оставьте неглубокий зарубок и верните на место внешний ряд. Все понятно? — Да, барин. — Тогда за работу! Больше Гуро ни разу не спускался в собственный подвал. До недавнего времени… Отогнав прочь все сомнения и сожаления, Яков принялся рассматривать кирпичи в поисках заветного зарубка. Но полумрак, царящий в подвале, существенно замедлял этот процесс, ведь приходилось подолгу всматриваться в каждый кирпичик, что был в стене, а это утомляло и раздражало. Гуро нашел единственный выход из этой ситуации — разнести в пух и прах мутное стекло и впустить в комнату больше солнечных лучей. Это было вполне в его духе, ведь следователь никогда не боялся разгромить то, что попадет ему под руку (вспомнить, хотя бы, настенные часы, которые он разбил днем ранее). И все же здравомыслие никогда не покидало следователя. В целях безопасности он оторвал лоскуток ткани от собственной рубашки и обмотал им кулак, чтобы тысяча мелких осколков не вонзилась ему в руку. Буквально через секунду Гуро со всей силы ударил по стеклу. Оно, не выдержав натиска, тут же разлетелось на мелкие кусочки. С неким опасением Яков посмотрел на Николая, беспокоясь, что тот проснется от созданного им шума, но писатель, к счастью, не проснулся. Доломав остатки окна, мужчина выглянул наружу. Однако вопреки ожиданиям, слишком много он увидеть не смог. Перед глазами были лишь высаженные садовником клумбы высоких роз, из-за которых ничего не было видно. — Повыдергиваю эти веники лично… — мысленно прошипел он, хотя на самом деле понимал, что цветы ни в чем не виноваты. Радовало то, что в комнате действительно стало светлее. По крайней мере, она уже не казалась античным склепом, в который не заходили около пяти тысяч лет. Теперь найти нужный кирпич будет проще. — Я сам сказал им выбрать абсолютно любое место, — вздыхая, подумал Гуро. О, да, он уже успел очень сильно пожалеть о своем наплевательском отношении к перестройке камер, но, в конце концов, он же не знал, что так получится! И вообще, в тот год он занимался интереснейшим расследованием под Харьковом, и лишь изредка возвращался домой для отчета графу Бенкендорфу. Спустя десять минут поисков, Яков все же отыскал нужный кирпич. В душе он обрадовался, что сделал это так быстро, и ему не придется бродить вдоль стен час, а то и дольше. Вытащив все шесть кирпичей, следователь обнаружил за ними две бутылки святой воды и нож. — Отлично! Гуро схватил найденное и побежал к Николаю. Теперь он знает, как разрезать чертовы веревки. Этому фокусу его никто не учил, Яков обнаружил его совершенно случайно. Выполняя очередное поручение графа Бенкендорфа, Яков загнал ведьмака в старую хлипкую церквушку. Ведьмак, однако, сдаваться явно не собирался и активно оборонялся, Гуро еле успевал отражать его яростные атаки. Случайно пропустив одну из них, следователь позволил выбить клинок из своей руки. Тот улетел в какую-то бочку. Без раздумий кинувшись обратно за оружием, Гуро в последний миг успел выставить клинок перед собой. Ведьмак напоролся грудью прямо на него. Мысленно Яков уже прощался с жизнью, ведь чтобы убить ведьмака одного клинка мало, но судьба была на стороне храброго следователя. Колдун сначала стал беззвучно шевелить губами, его зрачки расширились, глаза, вскоре, закатились, а тело повисло на клинке. От неожиданности Гуро снова выронил оружие. Мертвое тело с грохотом упало на деревянный пол. Как оказалось позже, клинок Якова упал в бочку со святой водой, которую местные батюшки всегда выставляли на субботу и воскресенье, ведь именно в эти два дня больше всего людей приходило в дом Господень. Гуро незамедлительно сообщил Бенкендорфу о своем открытии. После этого все члены тайного общества стали носить с собой бутылочку со святой водой, а сам Яков приказал поставить по две в тайники своего подвала. Следователь не был полностью уверен, что святая вода поможет снять веревки, но в душе надеялся на лучшее. Если уж она ведьмака убила, то с этой задачей точно справится. Яков налил немного воды на веревки, но реакции не последовало — никакого дыма или шипения (хотя с чего бы им шипеть? так только в сказках бывает). Затем мужчина окунул в воду лезвие ножа. Стараясь никоим образом не задеть запястья Гоголя, он аккуратно попытался разрезать веревки. Теория подтвердилась, нож с легкостью прошелся по заколдованным веревкам, будто по маслу. Теперь Николай свободен. Гуро положил нож на стол и улыбнулся. Чувство чего-то светлого и радостного растеклось по всему телу, стало как-то спокойнее. Он все так же аккуратно поднял писателя со стола. Заведомо положив жилет на пол, Яков вновь сел, опираясь на ножку стола. Он забрал Гоголя в объятия. Теплое дыхание вновь опалило шею, и мужчина не мог не признать, что ему это нравилось. Не меньше удовольствия ему приносил тот факт, что теперь он вновь может обнять молодого писателя, прижать его к себе. Боже, откуда такая нежность? Откуда вообще взялись подобные желания? Яков мог бы спросить себя об этом, если бы не был с головой погружен в мысли о том, кого он теперь называет своей родственной душой.