Верни мне мою любовь

— Хочу заметить, они славно потрудились, — первым нарушил тишину Яков Петрович. Он усмехнулся со свойственным ему легким оскалом, при этом не забыв впустить в свой голос ноты сарказма и язвительности. Почему он усмехнулся? Гуро забавляло то, что он являлся пленником в собственной тюрьме, в которой он не так давно держал Николая. — Да, забавно… На самом же деле, следователь не находил все это смешным. Ироничным — да, забавным и смешным — нет. — И что теперь делать будем? — проигнорировав первые слова следователя, спросил Гоголь. Он особо не хотел что-то говорить, как и делать. В глубине души Николай все еще не простил Гуро за содеянное, а если учесть тот факт, что на все 90% в сложившейся ситуации виноват именно этот треклятый столичный следователь, то… Одно маленькое, но возвращало Николаю здравомыслие: только этот несносный человек сейчас рядом, только он способен ему помочь. И только он один единственный в этом мире является его родственной душой. Это то, что сам Николай Васильевич находил злой шуткой судьбы. Столичный успешный следователь, лучший в третьем отделении императорской канцелярии, успешный, состоявшийся в жизни человек и… скромный, неуверенный в себе юноша, который только и умеет, что попадать в неприятности. Что их объединяет? Что общего нашла судьба между этими двумя? Никто не даст ответ на этот вопрос, людям не дано подобного понять. Хорошо это или плохо — тоже никому неизвестно, остается лишь гадать, строить теории и предположения. — Как вы сняли веревки? — Гоголь вспомнил, что хотел об этом спросить еще в подвале, но забыл. — Долгая история, расскажу как-нибудь, если выпадет шанс, — отмахнулся Яков. — Это не ответ, — словно нож, слова разрезали воздух. Каждая буква произносилась четко и звонко. — Я снял веревки с помощью святой воды и ножа. Я удовлетворил ваше любопытство? — Гуро вновь парировал, в этот раз уже пуская в ход напускное раздражение. — В малой степени, — писатель отвечал вполне честно. — Остальное расскажу, когда будем сидеть в моей гостиной за чашечкой кофе с лукумом и смотреть на отрубленные головы ведьм, — в этот момент следователю даже показалось, что если бы не воспитание Николая Васильевича, то после подобного ответа он бы пренебрежительно фыркнул, как это делают при виде чего-то противного или мерзкого. — А будем ли? — этот вопрос Николай задал уже про себя. Только потом в голове писателя, где-то далеко-далеко, словно пуля, пролетела мысль: откуда Гуро вообще достал нож и святую воду? — Николай Васильевич, а вы любите ходить в театр? — следователь старался настроиться на более мирный лад. — В театр? Люблю. Вы стали задавать слишком много вопросов, не находите? — Гоголь все так же продолжал чеканить слова. — Вас это удивляет? — Гуро спрашивал и себя и писателя одновременно. Почему Николай вообще так злится? В подвале все было совсем по-другому… — Очень. — Вы же не думаете, что мне лучше стоит задавать вопросы иного характера? — Это какого же? — Ну, например: что ведьмы хотят от вас? — Я же говорил, что не знаю. — Да, говорили, но вы даже не подумали как следует. — Тут и думать нечего. Ведь я просто-напросто не знаю, зачем они нас схватили. — Не нас, а вас, Николай Васильевич. Я здесь так, бонусом. — Почему вы так думаете? — Ну, одна из ведьм уже два раза чуть не задушила меня, но ее вовремя останавливала та… старшенькая… — София. — Да, точно, спасибо. Именно поэтому я думаю, что особой важности для них не представляю. Но эта София… Гуро задумался, а Гоголь с неким интересом за ним наблюдал. Так же неожиданно следователь вновь оживился и продолжил размышления: — Я тут подумал, Николай Васильевич, сегодня ведь тридцатое число, октябрь месяц. — Возможно. Я давно не смотрел в календарь. — Это я вам точно говорю, я смотрел буквально вчера. — Почему вы вдруг об этом вспомнили? — Они вот всё говорят на вас «темный», «темный»… Меня это насторожило. И вот тогда я и вспомнил про день Самайна. — Если я не ошибаюсь, то это верования кельтов. — Именно их. Я смотрю, вы за этот год подтянули не только боевые навыки. — Мне от вас комплименты не нужны. Эти слова немного отрезвили Гуро. В его сердце будто проникла острая игла и достигла самой болезненной точки. Впрочем, он сам в этом виноват. Проглотив застрявший в горле ком, следователь снова продолжил: — Если верить кельтским легендам, то ночь тридцать первого октября — это ночь, когда грань между двумя мирами наиболее тонка. — Грань между миром живых и миром мертвых. — Да, абсолютно верно. А теперь спросите себя, какова вероятность, что все ныне происходящее связано именно с этим? Николай ничего не ответил. — Вот и я думаю, что велика. Судя по словам Софии, у них осталось около двенадцати часов. Как раз по истечению данного времени наступит 31 октября и… — Грань будет настолько тонкой, насколько может быть. — Именно. Впервые за полчаса в комнате стало тихо. Ни Гуро, ни Николай, не решались что-либо говорить. Однако еще был шанс, что их предположения неверны, и ведьмы просто хотят получить выкуп за Николая и Гуро. Да, звучит глупо, но при подобных обстоятельствах и не в такое поверишь! — Почему вы считаете, что ведьмы верят во все эти рассказы? Это ведь кельты придумали. Да и было это так давно, — Гоголь со вздохом облокотился на стену. Все это время он сидел на кровати, а Гуро — на полу (во время их беседы Николай успел пару раз спросить себя «почему?», но разумного объяснения так и не нашел). — Когда я обучался в академии, нам рассказывали про эту необычную ночь. Лишь единожды была предпринята попытка открыть врата между миром живых и мертвых. Ни к чему хорошему это не привело… Запястье писателя начало жечь, что было довольно неприятно. Гоголь не так давно стал ощущать весь спектр эмоций своего партнера, поэтому все еще немного пугался любой активности своей же метки. То, что теперь он навсегда связан с Гуро, писатель полностью осознал лишь там, в подвале, когда Анна душила следователя. Николай задыхался вместе с ним. Это было жуткое чувство. Сердце бешено билось, будто делало последние удары, а мозг даже не сумел понять, что на самом деле это ощущения Якова, а не его собственные, и что его горло на самом деле никто не сжимает. Сейчас Гуро был напряжен и взвинчен, что тут же отразилось на метке Николая. Он закатил рукав и стал рассматривать изображение. Он вообще видел его до этого? Со смешанными чувствами Гоголь понял, что все это время намеренно не смотрел на запястье. Не хотел, не желал видеть метку, не хотел ее признавать. Он чувствовал, как она проявлялась, но не смотрел на нее. Писатель понимал, что его родственная душа — Гуро. Человек, которого он до сих пор не в силах простить. — Покажите, — неожиданно поднялся с пола Яков. Он приблизился к кровати и сел рядом с писателем. Тот молча показал свое правое запястье. — Это та самая хата в Диканьке? Где я дрался со Всадником? — Где вы «умерли». — Да, это она… А у меня, — Гуро закатил свой рукав, — наше первое место встречи. Помните? Гоголь присмотрелся к рисунку. И ведь правда, это тот самый особняк, где они по чистой (или нечистой) случайности раскрыли первое совместное дело. Неосознанно эти двое сопоставили рисунки и молча рассматривали их. Гуро взял руку Николая и нежно прикоснулся губами к метке, которая все еще пекла и доставляла пульсирующую боль своему владельцу. Гоголь хотел вырваться, но сдержался. Яков еще несколько секунд не отрывался от его руки. — Знайте, душа моя, что если в ближайшие дни что-то нехорошее произойдет с вами или со мной, то я бы отдал все, что угодно, лишь бы изменить прошлое, — в голосе следователя слышалась грусть и мольба одновременно. — Но это невозможно, — достаточно сдержано ответил Гоголь, но все же его голос дрогнул от того, с какой нежностью и тоской была произнесена просьба. — Я знаю, знаю, — мягко шептал следователь, что было на него не похоже. Он так и не отпустил руку Николая, а Николай и не пытался вырваться. Каким образом происходит единение душ? Возможно, именно таким. Это никому неизвестно, никто не замечает, как это происходит. Все просыпаются только тогда, когда весь мир уже не имеет значения, когда плевать, что будет дальше, и что было до этого, когда два сердца бьются в унисон, а глаза видят только одного человека на этой Земле. У каждой пары свой путь единения, свои препятствия и преграды. При этом вопрос сближения и дальнейших отношений зависит от обоих партнеров. Каждому из них надо через многое пройти. Для Николая — это путь прощения и принятия. Для Гуро — смирения. Этот путь может длиться неделю, месяц, а может и всю жизнь. Кто знает, как будет на этот раз.? Яков осторожно протянул руку, чтобы поправить непослушный черный локон Николая, который так и норовил попасть хозяину прямо в глаз. Гоголь не шелохнулся, позволил это сделать, но следователь понимал, что это по большей части элемент наблюдения, нежели доверия. Ладно, пусть так, пусть писатель не доверяет ему, но в конце концов, это лучше, чем все, что было раньше. Гуро чувствовал, что всей душой тянется к Николаю, к своей родственной душе. Только с ним он может ощутить покой. Да, это, пожалуй, одна из лучших способностей родственных душ — они приносят любовь и теплоту друг другу. Николая тоже тянуло к Якову. Теперь они являются своего рода магнитами друг для друга, и писатель чувствовал это. Чувствовал, и не мог сопротивляться. Яков осторожно потянул Николая на себя, призывая приблизиться. Гоголь тут же среагировал и, будто по волшебству, без единого сомнения подсел ближе к следователю и буквально упал ему на плечо. Долгая и бессмысленная словесная перепалка вымотала юношу. Гуро обвил хрупкое тело, словно змея. Зарывшись в черные волосы писателя, Яков закрыл глаза и его напряжение ушло, исчезло, будто его и не было. Гоголь вздохнул полной грудью, вновь обретая потерянное чувство защищенности и спокойствия. Плевать, что день в самом разгаре, и что сейчас разумно было бы попытаться выбраться, сбежать, или хотя бы обдумать план действий. Нет, это все пустое. Слова сейчас излишни, пришло время поговорить без помощи языка.