Белыми пулями мне в висок

Самолёт, гул, холод. Руки слегка подрагивают. Час на нервах может стоить многого. Сна ни в одном глазу. Глубокая ночь — плевать. Антон думает коротко, потому что по-другому не может. Колец на пальцах нет, браслетов по минимуму. Весь их смысл — давно утерян. Плакать из-за этого — как минимум недостойно. Милая стюардесса в идеально отглаженной форме приносит уже третью кружку кофе и спрашивает, что еще она может сделать. — Скажите мне, что все будет хорошо. Пожалуйста. Антон Шастун, шпала из "Импровизации", теперь в глазах одной миловидной девушки боится летать. Пусть это и не правда. Стюардесса щебечет что-то о статистике, об авиалиниях и том, что все в безопасности. А того, что ее попросили, так и не произносит. Антон кивает невпопад, говорит тихое «спасибо» и девушка уходит к другому пассажиру. Кофе. Антон его ненавидит, с самого детства. Со сливками еще куда ни шло, а тут чистый, чёрный. Ассоциируется только с одним человеком в этом мире. И, черт возьми, этот питерский интеллигент теперь стоит перед глазами, в проходе чёртова самолёта. Пить неприятно, больно, но на душе от этого непонятно хорошо. Антон вытягивает ноги (а с его ростом это нелегко сделать даже в бизнес-классе), и отставляет опустевший за минуту стаканчик на столик. Глаза закрыты, руки выгибаются под непонятными углами. Пальцы хрустят, кисти чуть больно, но Шаст даже не думает прекращать мучать запястья. Пилот объявляет о том, что через несколько минут они начнут посадку, и в самолёте начинается ощутимая суета. Антон отдаёт опустевший стаканчик стюардессе, убирает столик и снова закрывает глаза. Идём на посадку. Это ведь самое сложное для пилотов. Вдруг попался какой-нибудь практикант? Вот сейчас раз, и забудет шасси выпустить. Или врежется куда-нибудь. Или с полосы вылетит, кто его знает. Так бы проще было, гораздо. Никаких тебе больше проблем, тяжёлых разговоров, Арсениев в конце концов. Антон уходит в свои мысли глубоко настолько, что даже не вздрагивает, когда самолёт опасно потряхивает перед самым касанием с землёй. Посадка, как на зло, удаётся. Люди вокруг начинают хлопать, а Антон тупо улыбается. Судьба явно приготовила для него иной сюрприз. Из самолёта Шаст выходит одним из первых. Багажа с ним нет, только обыкновенный рюкзак, который ехал в ручной клади. Едва оказавшись в здании аэропорта, Антон открывает приложение с самым важным диалогом и отправляет геопозицию. Ни буквы текста, все просто и быстро. В ответ ему точно так же приходит геопозиция, и это абсолютно точно означает согласие. Антон едет машинально на девяносто пять процентов. Он не помнит ни вызова такси, ни водителя, ни красивого вечернего Питера. Зато то, как дрожат коленки в знакомом дворе, забыть просто невозможно. Шастун звонит в домофон, и ему открывают почти моментально, ничего не спрашивая. Седьмой этаж — пешком. Дыхалка не выдерживает, тупо сводит горло и хочется курить. Переждать паузу. Дверь из темного дерева призывно приоткрыта. Из небольшой щелочки не видно ни единого намёка на свет. От простого факта внутри что-то сводит. Антон не соображает ничегошеньки, дёргает за ручку двери и делает широкий шаг в квартиру. Темно, сухо, душно. А может это только внутри? Силуэт человека напротив. Пожалуйста, пусть всего лишь фантазия… — Привет, — голос бархатный, если можно было бы так говорить, родной. Сердце пропускает удар, горло все так же сведено в спазме боли, а последние ниточки самообладания порваны. Антон в один широкий шаг приближается к Арсению и наклоняется, почти касаясь его губ… — Только не целуй. Больнее будет, — шепчет Арс, умело выворачиваясь. «Куда уж больнее?» — спросил бы Антон, не сдави горло ещё сильнее от навернувшихся на глаза слёз. Он расшнуровывает кроссовки и отставляет к стене рюкзак, быстро смахивая рукавом толстовки одиноко пробравшуюся каплю. Арсений не ждёт. Он просто закрывает входную дверь и уходит прямиком в спальню. Колени снова дрожат, а темнота давит. Антон продвигается до спальни на ощупь, хотя квартиру знает как свои пять пальцев. Он толкает дверь в комнату и видит голую широкую спину в лёгком свете с улицы. Красиво. Обнимать ему пока не запрещали, поэтому Шаст трясущимися руками стягивает с себя толстовку и прижимается кожей к коже. Кто там говорил, что любить — это хотеть касаться? Станиславский? Он был чертовски прав. На этот раз Арс не выворачивается, а просто накрывает обнимающие его руки Антона своими. Он тихонько посмеивается, когда Шаст вздрагивает и громко втягивает воздух. Какой же всё-таки… неженка. Антон отпускает сам, довольно быстро. Он прекрасно знает, что Арсу не нравится и тот просто терпит. И, наверное, впору сказать спасибо за это. Только вот спазм в горле всё не проходит, болезненно отзываясь даже при каждом вдохе. Шаст делает шаг назад и живот тут же обдаёт прохладным воздухом, контрастным после горячей спины. Он быстро стягивает с себя носки и джинсы, заваливаясь на мягкую постель. Арс усмехается. Кажется, это уже не по его инициативе их отношения не выходят за рамки кровати. Как к этому относиться? Кто бы знал… — Повернись, — просит приказывает Попов. Антон не смеет ослушаться. Он утыкается носом в подушку, пахнущую знакомым шампунем. Он призывно вскидывает бедра, когда Арс тянет его нижнее бельё вниз. Он правильно расставляет ноги и приподнимается на локтях. Он не чувствует себя шлюхой, не чувствует, правда. Когда первый, уже смазанный, палец проскальзывает внутрь, Шаст, не контролируя самого себя, выгибается и тихонько скулит. Одно лёгкое движение значит, что его все ещё хотят, что он всё ещё нужен. Арсений растягивает уверенно, так, как делал это уже множество раз. Так просто и привычно, что тяжелые мысли сами убегают на задний план. — А-А-Арс, — стонет Антон, активнее двигая бедрами. Попова дважды просить точно не надо. Он быстро освобождается от собственной одежды, откидывая её куда-то в сторону, и нависает над Антоном. Тот, в свою очередь, потирается бёдрами, желая так сильно, что забывает буквально обо всём. Попов входит медленно, почти нежно. По крайней мере, именно так кажется Тоше. Дав тому привыкнуть, Арс начинает двигаться резко, но медленно, выходя почти полностью, а после вновь вталкиваясь до основания. Антон поскуливает, а потом, когда чужая рука накрывает его член, уже беззастенчиво стонет. Это невозможное единство захватывает настолько, что Шаста просто-напросто не хватает надолго. Все эмоциональные тревоги изливаются в белое, вполне себе физическое пятно на таких же, идеально белых простынях Арсения. И нет, громко застонавшему Антону даже не стыдно. Он прекрасно знает, что уж кто-кто, а его партнер так или иначе наслаждение получит. Жаль, что сил не хватает даже на улыбку. Рука с члена пропадает, а локти не выдерживают и Антон ничком падает на постель. Арсений усмехается, быстро отодвигается и переворачивает абсолютно безвольного партнера. Шаст не протестует, когда на его плечи почти опускаются чужие бёдра и сам приоткрывает рот. Арс толкается, беззастенчиво постанывая. Антон расслабляет глотку, принимая член полностью, стараясь доставить максимум удовольствия. Он скользит по члену языком, позволяя Арсу толкаться самому, так, как хочется. Находясь буквально на грани, Попов резко отстраняется, едва не рыча. Оргазм накрывает его от одного движения рукой, спину красиво выгибает, а губы приоткрываются в безмолвном стоне. Для Антона это всё — будто настоящее произведение искусства. «Белыми пулями прямо мне в висок» — проносится в голове Антона само собой. Он не знает, смеяться или плакать, закрыть глаза или заглянуть прямиком в чужие океаны. Арсений тяжело дышит, привстаёт и откатывается на соседнюю сторону кровати. Шаст так и не находит в себе сил заговорить, смахивает белые капельки с коротких волос и вытирает руку об простыни — все равно стирать. Шаст старается не смотреть на Арса, чтобы не сорваться, не потянуться губами к призывно бьющейся на шее венке. Он встаёт в одно резкое движение, натягивает собственные боксеры и нашаривает в кармане джинс пачку сигарет. Антон не удосуживается даже выйти на кухню, просто открывает настежь окно, впуская прохладный воздух, и закуривает. Сизый дымок приятной тяжестью оседает на лёгких, и Шастун выдыхает с невероятным наслаждением. На кровати слышится возня. Арсений накидывает на себя одеяло, морщит нос и поджимает губы. Шаст едва не рассыпается хохотом от этой милой детали, а сразу после накрывает волна того, почему он приехал на самом деле. Он тут же поникает и делает несколько глубоких затяжек. Антон докуривает первую сигарету и, наплевав на принципы, выкидывает окурок прямо в окно. Тут же Шаст закуривает вторую, пытаясь выдыхать как можно больше дыма в окно. — Дай, — тихо просит Арсений, не поднимая голову от подушки. Антон трепыхается, затягивается еще разок, и подносит никотиновую палочку Арсению. Тот даже не вытягивает руку, так что Шасту приходится коснуться чужих губ кончиками пальцев. Арсений глубоко затягивается и, когда чужая рука отстраняется, выпускает дым кольцами. В комнате повисает долгое молчание. Антон отходит обратно, но не решается продолжить курить, ибо сигарета наверняка всё ещё хранит тепло губ того, кто неотрывно, в упор, смотрит на него. Шаст наконец отвечает на взгляд. Долго, томно, холодно. Арсений будто что-то подозревает, знает все наперёд. Голубые глаза тут же прячутся за устало опущенными веками. Сигарета тлеет и чуть обжигает пальцы, пепел падает на подоконник. Шастун выкидывает никотиновую палочку следом за первой. Пора. — Арс, — тихо зовёт Антон. Ответа не следует. «Если он уснул, даже лучше. Я скажу, и это главное» — проносится в голове так быстро, что Шаст даже не успевает хорошенько обдумать это. — Я предложение сделал. Ире, — говорит он, по привычке, заламывая запястья почти до боли. — Что? — раздаётся с кровати. Голову Арс не поднимает, даже глаза не открывает, кажется. — Ты слышал, — грубовато отвечает Антон, опуская руки на подоконник и сильно сжимая пальцы. — Зачем? — голос Попова чуть подрагивает. — Не твоё дело, — резко отвечает Антон, поворачиваясь и сжимая кулаки, — тебе было срать, что со мной происходит, сколько? Года полтора, пока мы трахаемся, и всё время до этого? А вот сейчас резко взволновало? Комнату пронзает тишина. Шаст ходит из стороны в сторону, почти описывает круг, а потом решительно подхватывает свои вещи. — Извини. Мне, наверное… Вообще приезжать не стоило, — Шаст говорит негромко, быстро натягивая одежду. — Я пойду, — уверенно продолжает он. Дверь в комнату не закрыта, кроссовки в темной прихожей сразу попадаются на глаза. Антон надевает обувь невероятно быстро, хватает свой рюкзак и вылетает за дверь. В квартире слышится какое-то шевеление. Шаст едва не подскакивает на месте, путается в собственных ногах и почти бежит по лестнице. Семь этажей вниз даются куда проще, чем вверх. Антон вылетает на улицу, делает десяток шагов от подъезда и снова закуривает. На этот раз дым колет лёгкие тысячей маленьких иголок. Сигарета почти заканчивается, когда дверь в подъезд открывается. Шаст, даже не поворачиваясь, знает, кто это. Он тушит бычок, выбрасывает его в мусорку и резко поворачивается на пятках. Арс стоит неожиданно близко, снова смотрит точно в глаза. — Забыл, — говорит Арсений, протягивая Тоше телефон. Шаст кивает и забирает устройство. Попов тянется, кажется, за поцелуем, но Антон испуганно делает несколько шагов назад. — Только не целуй. Больнее будет, — резко отвечает Тоша, — за телефон спасибо. И за встречу. Я пойду, Арс, — продолжает он. Силы на нуле. Хочется выпить, выкурить всю пачку целиком, сделать хоть что-то, чтобы стало легче. Не станет, это факт. Антон чуть ли не вприпрыжку удаляется из любимого, но ненавистного двора, попутно открывая приложение с такси. До аэропорта добираются быстро, минут сорок пять, не больше. Дороги в этот час уже пустые. Антону все ещё хочется нажраться, но он умело себя сдерживает. Ближайший рейс в Москву через два с половиной часа. Антон проводит это время, болтаясь туда-сюда по аэропорту, проходя стандартные этапы перед перелётом и строча Диме сообщения, за которые на следующий день будет стыдно. В аэропорту прохладно, действительно приятно и немного хочется спать. Антон касается жёстких волос на виске, и воспоминания накрывают его дикой волной. Шаст срывается и бежит в общественный туалет, отмывать с волос и так отсутствовавшие там следы ночи. Все внутри переворачивается, сдавливается большим комком и распрямляется, заполняя изнутри полностью. Страшно. Антон настолько истерзан собственными мыслями, что глаза сами закрываются, стоит только опуститься на сидение в салоне самолёта. Он пристёгивается тут же, кладёт рюкзак куда положено и надеется, что понимающие бортпроводники не будут слишком лезть. Сон приходит едва ли не моментально, сам по себе. Следующее, что слышит Антон — дикий треск, крики и грохот. Все вокруг трясётся и шатается, а люди бьются в панике. После что-то нехило прилетает по голове, слева виднеется пламя. Последнее, что мелькает в голове Шастуна: «судьба та ещё сука». *** Антон неестественно бледный. Это бросается Арсению в глаза больше всего. Обычно эмоциональное лицо теперь ничего не отражает. Абсолютно. На лбу, справа — большая, незаживающая, тускло-бордовая рана. Глаза крепко закрыты. А еще Шаст непривычно классически одет. Черный костюм действительно контрастирует с обычными растянутыми толстовками и джинсами. Арсений смотрит на окружающих, точно также одетых в чёрное. Душа — будто тонкое стекло, сама разбилась на тысячи осколков. Хочется кричать, рвать и метать, вернуться обратно в тот вечер и никуда не отпускать. Любить и доказывать, что любишь. Хотеть касаться. К Антону тихонько подходит Ира и тянется губами к щеке. Димка буквально оттаскивает её за локоть. — Не целуй. Больнее будет, — говорит он тихо, но ровно так, чтобы услышал Арсений. Все осколки души высыпаются наружу. Антон открывает глаза и, чуть пошатываясь направляется к лучшему другу. Кузнецова тактично сваливает, смахивая с глаз горькие слёзы. — Голова закружилась, — просто объявляет Антон. — Присесть хочешь? — спрашивает Дима, кивая на один из стульев возле Арсения. Шастун качает головой, кажется немного краснея. — Дим, я ведь мог одним из них быть. Почему я выжил? Кому это надо? — задаёт, видимо, не слабо волновавшие его вопросы Шаст, опуская взгляд в пол. Траурное мероприятие в честь погибших при взлёте рейса Санкт Петербург — Москва в самом, если можно так сказать, разгаре. — Ты выжил, потому что должен был. В мире есть люди, которые тебя очень сильно любят, — Поз отвечает нежно, но уверенно, будто отец, а после обнимает Тошу.  — Последнее, что он помнит — седьмое сентября две тысячи пятнадцатого года. Вам о чём-нибудь говорит эта дата? Тот, кто любит, выходит из зала на улицу. Он безумно боится сделать больно и во второй раз.