Idiot.

Autumn.

                     После первого падения никогда не хочется вставать. После второго — хочется замедлить свой спешный шаг. После третьего на всё становится немного плевать, потому что под рукой в любом случае оказываются нескончаемые запасы лейкопластыря и затёртых до дыр «а я же говорил» от самых близких. Для Чимина отсчёт остановился на единице. /  — Меня зовут Пак Чимин. С этого дня я твой новый одногруппник и на сегодня сосед по парте. Пожалуйста, позаботься обо мне. / Для Чонгука он даже не начинался. /  — Я Чон Чонгук. Слюни за тобой я подтирать не собираюсь. / ; Чонгук, если выражаться цензурно, преобладающую в характере своевольность не скрывает и даже больше — проявляет во всех ярких оттенках перед новым знакомым, показательно отворачиваясь к окну и не отвечая на по-детски искреннее и тёплое «доброе утро» в четвёртый раз. Чимин набирает в лёгкие с каждым разом всё больше воздуха и проглатывает ядовитые слова о чужой невоспитанности всё с меньшим энтузиазмом. В пыльных стенах аудитории как обычно пахнет древесиной и непроветренными головами сонных молодых людей: Чимину этот запах знаком ещё с прошедшего не слишком давно лета, но отчего-то некоторых из присутствующих студентов он видит только сейчас. В целом, если бы подобные мелочи волновали Чимина, он, наверное, давным давно сошёл бы с ума; однако есть одна вещь, за которую парень упорно цепляется в нелепой попытке спрятать то, о чём не хочется говорить даже самому себе шёпотом, дома и под тёплым пуховым одеялом. У Чон Чонгука некрасивые руки. - При виде Чимина же Чонгук забывает любые цензурные слова со скоростью звуковых волн в воде. Болезнь, чуть ранее поглотившая молодого человека и затянувшаяся на несколько утомительных недель, сейчас кажется ещё более ненавистной, чем пару дней назад: потерянное время, что могло бы помочь сблизиться с очаровательным новеньким совершенно безболезненно и обыкновенно в их невероятно тёплой группе вечно уставших, но весёлых студентов, представляется Чонгуку также и потерянным шансом на дружбу. Он подпирает неприятно горящую щёку потной ладошкой и игнорирует любые порывы доброжелательности со стороны новенького, набирая в лёгкие чуть больше кислорода, чем обычно, в надежде охладить полыхающее огромных размеров пожаром сердце; безмолвно просит любых богов и Пак Чимина в особенности простить его отвратительную неспособность быть кем-то помимо невероятного идиота и молчаливой задницы в моменты великого смущения, которые в последние двадцать лет настигают Чонгука с завидной регулярностью. Он продолжает упорно молчать чуть больше недели, когда на утро семнадцатого дня октября не слышит никаких привычных и тёплых приветствий над ухом. На месте Чимина сидит девушка с красивыми шоколадными волосами, забранными в хвост, и неумытым после какой-нибудь бессонной ночи лицом. Мысль проскакивает в голове так скоро и так незаметно, что неожиданно становится мантрой, провожающей Чонгука в универ и встречающей даже в самых кинематографичных снах. Там Чимин пытается спасти Вселенную от проклятия какого-то золотого когтя из какой-то крипты вековых знаний, а по итогу лишь продолжает крушить Вселенную одного маленького и глупого Чонгука на крошечные осколки сожалений.        Первая влюблённость ведь порой оказывается не то чтобы барьером на пути к исписанной книге о счастье, что люди так громко и отчаянно зовут «настоящей жизнью», но вполне ощутимой преградой на тернистой дороге к будущему. Отсчёт Чонгука начинается сегодня. Чимин немножко теплее, чем родной дом. ; Хосок оказывается каким-то невероятным и совершенно бесценным другом двух не менее глупых сторон одной баррикады довольно неожиданно: Чимин в последние дни октября приходит к нему в комнату с двумя стаканчиками фраппучино и с улыбкой говорит, что хочет разузнать как можно больше о Чон Чонгуке, тогда как сам виновник столь щедрых подношений со стороны приятеля Хосока в этот самый момент убегает из общежития со срочным поручением от мамы, забитым в памяти телефона ненужными мегабайтами.  — Мне просто стало интересно, почему он такой говнюк, — с тёплой улыбкой выдаёт Чимин не ради забавы, а для объяснения всей той драмы, что разворачивается прямо на глазах Хосока в последние несколько недель. Старший смотрит в добрые глаза напротив несколько секунд, выискивая на их дне липкую надежду на наживу или месть, но вместо этого читает до отвращения слащавое «У Чонгука красивейшие руки на планете» и горько выдыхает в свой стакан с кофе. Кажется, ему не слишком везёт в этой жизни, раз минутами ранее озорному Чонгуку с блестящей в глазах искренней надеждой на успех удалось украсть из памяти симкарты друга один единственный номер за последние девять лет дружбы.  — Тебе стоило бы начать поиск ответов не с этой комнаты, а с самого Чонгука, — говорит Хосок в обод пластикового стаканчика, надеясь выдохнуть свежий кофейный налёт со своих зубов вместе с лёгкими, и Чимин в недоумении приподнимает одну бровь. Эти двое действительно начинают действовать на нервы, — потому что пару дней назад он выплакал мне на плечо не меньше литра слёз из-за того, что ты бессердечный мужчина, а вчера нахваливал тебя за то, что вовремя от него ушёл. ; Ноябрь словно по традиции встречает липкими каплями дождя на румяных щеках и почти семейными объятиями огненной листвы, шуршащей даже в волосах из-за слишком сильного ветра за хрупким стеклом старых окон; но также вдруг совершенно случайно становится началом отсчёта очередной истории о тёплых встречах под холодным сеульским небом в какую-нибудь из субботних ночей и топит в черничных мечтах о новом дне, проведённом однозначно не порознь. Теперь на учёбу Чимин приходит в неглаженных рубашках аромата свежего летнего дождя и оттенка подростковой весенней влюблённости, расцветая ярким бутоном красивого цветка от одного лишь ощущения тепла чужого дыхания на собственной макушке. Хосок на такие неожиданные нежности фыркает вместе с той половиной аудитории, что наблюдала за разыгравшейся комедией с первого акта и делала собственные ставки в развитии отношений двух совершенных противоположностей; и кто бы мог подумать, что победит не застенчивость одной стороны или пылкость другой, а самая настоящая катастрофа для нежных умов бедных ребят, что наблюдают сей перфоманс с отвратительно-сладким сценарием и неизвестной никому развязкой с первых рядов.  — Вы такие приторные, аж противно, — шепчет сквозь зубы Хосок уже будучи в зоне слышимости Чонгука и смешно кривляется, добавляя своему не самому тёплому комментарию драматизма. Чонгук собственного друга игнорирует впервые за вышеупомянутые девять лет дружбы, предпочитая пустым разговорам об очевидном медовые губы счастливого мальчишки напротив. ,                     

Winter.

                     Своё рождество за последние годы Чимин планирует в компании чужих тёплых ладоней и нежных губ на загривке впервые. Чонгук с озорной улыбкой лезет руками под футболку и царапает ноготком указательного пальца чужой бок, прежде чем осторожно заглянуть в длинный список дел и покупок на наступающие праздники; Чимин же быстро отворачивает блокнот и в попытке выпросить прощение за столь длительное молчание клюёт надутые губы младшего, совершенно не собираясь извиняться за то, что не делится своими планами на предстоящие праздники. Первые недели отношений в целом похожи на маленький тайфун: Чимина топит в тёплых молочных реках безмятежной влюблённости, и он не чувствует, что способен вырваться из сладостного плена чужих чувств, однако в последнее время Чонгук чуть чаще хмурится, чуть чаще обижается и чуть реже целует морщинки в уголках чиминовых глаз. Он не говорит, но Чимин видит, что младший ревнует, и это кажется Паку до такой степени очаровательным, что время от времени он позволяет себе немножко своего парня подразнить: в конце концов, это длится недолго и всегда заканчивается одинаково тягуче-сладко для обоих парней под аккомпанемент холодного дождя за пределами маленькой квартиры Чимина. - Чонгуку со временем начинает казаться, что безмятежность его второй половинки — это один нескончаемый поток подозрений. Кажется также, что он слишком сильно влюблён в блики на чужих мягких губах и липкие поцелуи Чимина; они на вкус как мёд, а их, парней, отношения похожи на сплошную сказку, где в самом конце в принца превращается гусеница, а кто-нибудь из противников крепкого союза двух главных героев обязательно погибает. Он думает, что всё не может быть настолько красиво и честно; а потом Чимин совсем-совсем трогательно сопит у него под мышкой, и Чонгука немного отпускает. Он обещает самому себе и, впоследствие своей уверенности в собственных словах, старшему, что поборет всех страшных демонов своего сознания и обязательно перестанет быть идиотом. Чимин на это лишь громко смеётся, однако в это же мгновение донельзя счастливый лезет обниматься. ; Зубы младшего противно скрипят, когда он видит очередное сообщение на потухающем экране телефона Чимина, который с радостью вырывается из рук Чонгука и тянется к диалогу с любимым хёном. Когда Хосок стал таковым - Чонгуку сказать трудно, однако факт остаётся фактом и ощущается младшим как нечто довольно прискорбное. Хосок, безусловно, всё ещё его великолепный друг и невероятная опора для двух влюблённых ангелочков с переломанными крыльями, но иногда Чонгуку кажется, словно из его сердца с силой нескольких сотен сомнительных мыслей высасывают всё тепло, на которое не имеет права никто, кроме Чимина.  — Чонгуки, завтра мы с хёном идём в кино, — Чимин ласково гладит чужую щёку, едва оторвав от экрана телефона счастливый взгляд, и заставляет Чонгука рассыпаться в бесформенную гору чувств от одного тёплого поцелуя над верхней губой, — пойдёшь с нами?  — Не хочу, — бурчит младший, расслабляясь лишь внешне от трепетных касаний самого ценного человека в хрупкой Вселенной Чонгука. Чимин на это мило хихикает, приподнимаясь чуть выше для того, чтобы легко укусить чужой холодный нос, но телефон в одной из ладоней снова вибрирует, и Чимин тотчас же забывает о своём намерении. Чужие губы на вкус всё ещё как мёд, однако от их отношений, думает Чонгук, веет обманом. ; Рождество в этом году Чонгук не впервые празднует в компании алкоголя и громадных размеров отчаяния. Два дня назад Чимин с улыбкой на красивых губах признался в том, что уедет праздновать двадцать пятое число с семьёй, и пообещал приехать перед новым годом, чтобы вместе с младшим хорошенько отдохнуть и насладиться чужой любовью. Чонгук пожелал старшему весёлого Рождества, отпуская его руки и громко хлопая дверью на прощание, и сегодня Хосок позвонил старому другу с огромным потоком упрёков в его недальновидности и глупости; тот же в ответ на слова о том, что Чимин очень оскорбился поведением собственного парня, спросил старшего, насколько хорошо Чимин целуется, и Хосок сбросил звонок. Сейчас же, когда за распахнутыми окнами скрипит снег и растворяется вместе со снежинками чей-то счастливый смех, Чонгук совершенно случайно разбивает кружку Чимина, царапая свои пальцы до густых капель вонючей крови, и тихонько садится на корточки с желанием побыстрее собрать весь мусор и сгинуть из этого мира. Вместо обоих пунктов получается что-то совершенно странное и почему-то очень болезненно Чонгуком принятое: его нос забивается как при простуде, сошедшей с его кожи и внутренностей несколько месяцев назад, а по щекам текут слёзы. Чимин на него зол, хоть и не решился об этом поговорить. От этого Чонгуку хочется взвыть, разодрать свою глотку и никогда больше не размыкать глаз. / Хосок находит друга на полу, хлюпающего носом и размазывающего по ладоням ещё не засохшую кровь, и сдерживает волны паники всеми своими силами. Чонгук всегда был слишком хрупким для душевных травм и терзаний, и кто знает, что его дурная голова могла напридумывать в этот вечер.  — Ты такой идиот, Чонгук, — старший поднимает лучшего друга, вытирая рукавом недешёвого свитера чужие сопли и слёзы, и хмурится. Чонгук продолжает плакать, беспомощно обнимая хёна за шею, и снова тихонько шмыгает носом. — Чимин не твоя собственность.  — Почему вы с ним… — Чонгук икает через слово от истерики, сковавшей его и без того слабое горло, и продолжает вытирать нос о чужую одежду, разрываясь на куски от ядовитых догадок. Хосок крепко обнимает младшего и устраивает подбородок на его плече, заботливо поглаживая чужую спину кругами, и начинает покачиваться из стороны в сторону.  — Чимин хотел, чтобы мы с ним подружились, исключительно в меркантильных целях, включающих в себя промывку моих мозгов красотой твоих рук. Он всего лишь старается сделать тебя счастливее. Чонгуку кажется, что он слышит хруст своего позвоночника, рассыпающегося вместе со всем его скелетом от осознания всей той тяжести, что он взвалил на плечи Чимина. Он пытается успокоиться, до хрипа обнимая шею старшего, и вновь смотрит на свои грязные ладони, пропуская мимо ушей какие-то определённо важные слова Хосока. ,                     

Spring.

                      — Я не верю тебе, Чимин. Чонгук понимает, что он не прав. Он хочет принять тот отвратительный факт, что теряет самого драгоценного в его жизни человека лишь потому, что не готов смириться с чужой верностью, граничащей в голове Чонгука с какой-то фееричной, яркой фантазией; но он не может. Чимин слишком идеален для того, чтобы безболезненно для них обоих любить Чонгука. Это, чёрт возьми, неправильно. Чонгук непрерывно думает об этом, раздирая заусенцы на пальцах, пока в голове хранит хрупкий шёпот старшего и кристальные надежды на то, что всё происходящее за последние месяцы — это великий сон, от которого невозможно оттряхнуться даже спустя много лет.  — Я ухожу.        Рано или поздно это произошло бы, думает Чонгук. И, словно в противовес его словам, в голове тут же что-то едва слышно ломается, рассыпаясь в его дрожащих ладонях в мелкую труху: он мог всё исправить. ;  — Я такой идиот. Чонгук сидит на холодном линолеуме, пытаясь плотью срастись с полом и оказаться окончательно растоптанным тем человеком, которого обидел за последние месяцы не меньше, чем своего парня: Хосок никогда не пытался сделать Чонгуку больно, сколько бы тот это не отрицал. Это Чонгук — истинный придурок, если допустил эту огромную оплошность во всей системе их взаимоотношений за последние годы.  — Идиот, конечно, — Хосок тускло улыбается, присаживаясь на корточки перед своим давним другом, и зарывается длинными пальцами в его растрёпанные волосы на макушке. Чонгук выглядит так, словно вот-вот расплачется, и старший сам не может понять, почему продолжает прощать этого глупого ребёнка. Ответ, правда, приходит сам по себе, и от этого становится так тепло, что Хосоку хочется разрыдаться. Он любит Чонгука, словно младшего брата, совершенно беззащитного против целого мира и одной великой влюблённости в человека, чьё существование порой самому Хосоку кажется чем-то сродни красивой сказке. Вот только Чимин реальнее, чем тёплое солнце за окнами. И его шрамы такие же глубокие, как у Чонгука. — Может, именно поэтому я тебя прощаю. Младший сжимается ещё сильнее, до побеления закусывая нижнюю губу, и дрожит от осознания собственного великого эгоизма.  — Вообще-то, знаешь ли, если ты думаешь, что сможешь избавиться от меня до своей смерти, то ты ошибаешься. Но… — Хосок нервно загибает пальцы, пытаясь сосчитать на грубой коже количество маленьких царапин, оставленных когда-то давно в детстве Чонгуком. Он всегда хватался за ладонь старшего, как за спасательный круг; однако сейчас Хосок с невыносимой тяжестью на сердце готов выдернуть руку из тепла чужих пальцев. Чонгуку нужно получить эти шрамы самому. Чонгук должен получить их в одиночку. — Чимин забрал все документы из университета, Чонгук. Он уезжает.  — Почему он не сказал мне? — Чонгук резко поднимает голову и чувствует, как впервые за последние недели на веках неожиданно отпечатывается не тёплым дыханием град чиминовых птичьих поцелуев, а самые настоящие слёзы. Руки заторможенно растирают их по щекам снова и снова в надежде осушить предательски честные глаза и никогда больше не быть слабым, но дождь его упущений всё ещё скапливается на колючих ресницах и красиво разбивается о скулы. Хосок сидит перед младшим, тоскливо улыбаясь, и запускает дрожащие ладони в карманы своей потрёпанной толстовки.  — Потому что он боялся, что после вашей встречи уже не сможет уйти. ;  — Чимин, — Чонгук находит Чимина лишь спустя пару часов с последнего разговора с Хосоком: тот сидит на металлическом ограждении одной из детских площадок неподалёку от дома старшего, и пытается игнорировать жгучие слёзы на чужих веках, — я знаю, что вёл себя, как идиот. Прошу тебя, хотя бы позволь мне нормально извиниться. Чимин продолжает молчать, откинув голову назад, и медленно проводит ладонью по волосам. Он нервничает. Чонгук отлично его понимает.  — Чимини… — младший пытается аккуратно взять чужую ладонь, но Чимин вдруг поднимается на ноги, пряча руки за спиной. Чонгуку в этот момент чудится, словно ему раздробили грудную клетку, и он молча принимает справедливые удары от того, чьё сердце сам Чонгук совсем недавно разорвал на мелкие ошмётки.  — Нет, Чонгук. Нет, — ладони Чимина тихонько подрагивают от страха оказаться в очередной раз непонятным и неуслышанным любимым человеком, который сейчас отчего-то упорно отказывается говорить что-то, похожее на совсем привычную ранее ложь; а на языке впервые за последние бесконечно /не/долгие месяцы крутится та истина, которую заслуживает осознать хотя бы сам Чимин. — Я сбегал так много раз, что вместо подсчёта своих собственных провалов начал следить за твоими. Ты же так упорно не хотел мне верить и доверять, что ругался из-за каждого тупого взгляда на незнакомцев. Мы не умеем слышать друг друга, Чонгук. Мы оба виноваты в этом. Но я так больше не могу. Не хочу. Я устал. От отношений, от ссор, от своей глупой влюблённости, которая заставляет прощать тебя раз за разом, и которая даёт мне под дых вечными напоминаниями о нескончаемых проблемах. Я устал от вечного ожидания хоть чего-нибудь помимо наших стычек, и я не могу сосчитать, сколько времени оно пылится в моём сердце. Я устал от самого себя. Чонгук, мне хочется дышать. Пожалуйста. Холодными потоками ветер кусает бледные щёки мальчишки напротив, и на секунду Гуку кажется, что ступи он ещё один шаг вперёд — и молочная кожа рассыпется под его острым взглядом хрупкими осколками старого фарфора. Ему вдруг хочется, чтобы Чимин стал сильнее. Пусть Чонгуку будет нестерпимо больно, пусть его зубы однажды разорвут все оставшиеся ниточки между паршивым вчерашним днём и совсем неясным завтрашним — Чимин должен стараться не ради своего возлюбленного. Он должен стараться ради себя. Совсем пустым для двух, как оказалось, одиночеств апрельским вечером Чонгук наконец понимает это.  — И всё же, если однажды мы научимся слышать хотя бы самих себя… — голос, что ранее все знакомые звали стальным стержнем и главным проводником в жизни младшего, отчего-то в первый раз за двадцать с хвостиком лет оказывается тише, чем шелест едва отошедших от длительного сна трав на узкой тропинке неподалёку. Чонгуку кажется, словно его глотку залили бетоном, и когда он видит первые капельки блистающих под золотистыми отблесками солнца слёз на чужих веках, он думает, что также впервые за двадцать с хвостиком лет становится чуток мудрее. — Ты дашь нам ещё один шанс? Чимин всё ещё пытается найти в чужих словах густую ложь, приправленную недоверием и глупостью, но вместо этого находит лишь ветер, прерывающий Чонгука на полуслове своим громким свистом; наконец просит о том, что нужно ему так по-настоящему сильно, что не хватает больше сил для того, чтобы скрывать это.  — Тогда пообещай, что до этого времени ты не будешь пытаться начать всё заново. И не смей это обещание нарушать. Этим апрельским вечером Чонгук разрешает себе очередную слезу за все те прошедшие недели, что сейчас рассыпаются звёздной пылью сквозь трещинки в ладонях всё же слишком глупых детишек. И это, кажется, неожиданно становится первым шажочком в их пока не начавшейся новой истории.  — Обещаю. Чимин смотрит в чужие блестящие глаза, утопая в них так же скоро, как и при первой встрече с чонгуковым взглядом, но истинно верным сейчас считает то, что может крепко стоять на ногах, даже если шоколадный океан тащит в глубины своей неушедшей подростковой глупости. Он с чистой совестью вырывает грязные листы их неуверенного знакомства и неверных решений из тяжёлой книги о жизни, что дарит слишком много вторых шансов тем, кто, кажется, этого совсем не заслуживает; но только ради Чонгука — Чимин смотрит на белоснежную бумагу перед собой, крепко держа в руке кисточку и ожидая момента, когда множество новых ярких цветов окажется у него перед глазами. /у них есть достаточно времени./ Потому что только ради Чонгука и самого себя Чимин готов дать им гораздо больше, чем несколько попыток стать взрослее.  — И всё же, если однажды мы встретимся вновь… Чимин слабо улыбается рваными из-за холодов уголками губ, неосознанно повторяя чужую фразу и утирая опухшие веки рукавом чужой рубашки, отданной ему когда-то давно с простым намерением поделиться остатками тепла в середине прохладного ноября; смотрит в глаза напротив с неизменной благодарностью, струящейся по кромке пушистых ресниц мерцающими ручейками. Чонгуку кажется, словно с неё стянули все слои запылившихся за месяцы сомнений, и сейчас она, такая непривычно кристально чистая, что протяни ладонь — и утонешь в её широких тёплых волнах, ощущается так… правильно. -…давай начнём новое знакомство с улыбки?        ;        Когда о горизонт разбивается последний луч весеннего солнца, дождём из ярких отблесков невысохших слёз осыпаясь на протянутые вперёд ладошки, Чонгук понимает, что обрёл наконец истинное счастье. Оно бежит уже далеко впереди, раскинув руки по обе стороны от груди и отскакивая от переулков совсем лёгким смехом, а по венам от ощущения его имени на собственном языке разливается, смешиваясь с кровью, липкое ожидание новой встречи. Чонгук улыбается вслед отдаляющемуся мальчишке, застилая собственные зрачки мутной пеленой слёз, и думает, что, возможно, новую страницу их законченной сейчас истории начнёт совсем другой Чон Чонгук. Может, всё тот же идиот. Но обязательно повзрослевший. .