Baseball

Дождь, заглушаемый незатейливой песней, тихо стучал по окну машины. Чонгук смотрел на проносящиеся пейзажи, и всё казалось серым то ли от дождя, то ли дело было в самом парне. Чимин смотрел на друга в зеркало и о чём-то размышлял. Водитель подпевал и спокойно вёл машину, не обращая внимания на юношей. — Почему же ты такой хмурый? — спросил Пак негромко. Гук услышал, но не ответил, не хотелось что-то говорить, хотя в душе разгоралось целое пламя, норовя вырваться наружу. — Недалёко от моего дома есть бейсбольная площадка, — продолжал монолог парень. Чонгук знал, но сил ходить туда просто не было. Руки сжимались сильнее, сжималось и сердце парня. Хотелось закричать что-нибудь обидное про Мин Юнги. Парень отворачивается и крепче сцепляет непослушные пальцы в замок — они трясутся уже давно. Чимин не слепой и ему неприятно на это смотреть. Деревья зелёной змейкой струятся вдоль дороги, сопровождая их машину; поле за ними тревожит душу Чона, ещё сильнее навивая тоску. Что уж говорить о небе. За поворотом показывается высокое здание, с множеством балконов и стеклянных стен; большой сад позади украшает территорию сооружения, тренировочный центр — всё это знакомо парню. Их еда, вкус которой Чонгук совсем не чувствует. Добрые медсёстры, постоянно ему улыбающиеся, готовые помочь в любой момент. Ему даже жалко их. — Приехали, — оповещает водитель. Чимин выходит первый и осматривается. — Неплохо тут. Чонгук кивает и смотрит на подбегающих к их машине работников центра. После приезда в Америку всё для него как в тумане. Возможно, сбегать таким способом от проблем было и неверным решением, но парень не жалеет, по крайней мере, Чонгук хочет в это верить. Сколько он уже здесь? Неделю или чуть больше; точно не помнит. Но где-то далеко, внутри, парню хочется увидеть Юнги, он осматривается каждый раз, надеясь увидеть знакомое лицо. Сегодня Пак с ним, потому что Гук не очень хорошо говорит по-английски, а нужно внести какие-то бумаги и обговорить курс лечения. Телефон вибрирует, и юноша равнодушно смотрит на экран, где высвечивается знакомое имя: Суран звонит уже не первый день. Мобильный замолкает, и парень видит приходящее уведомление. «Я тебя убью, гребаный Чон Чонгук, если ты не ответишь!» Сообщение бессовестно игнорируется, и тот отключает телефон окончательно.

***

Чонгук осматривает и вдыхает свежий запах после дождя: обращает внимание на дерево на другой стороне железнодорожных путей, одинокое и скрюченное, как злая старуха: притронешься и посыплется. Заброшенный вокзал выглядит печально, унылые таблички, давно не мигающие, растение, опустившее голову вниз и поблёкшее от жажды света и воды. Тоскливо. — Так, Чонгук, — парень хлопает себя по щекам и сжимает губы, — Ты пришёл сюда покорять свой страх! Ответом ему послужил гулкий звук, до ужаса знакомый. Парень распахивает глаза, всматриваясь в ржавые железные прутья. В сознание врываются воспоминания: поле, ребята, камера и скрежет колёс. Сердце стучит быстрее, Чонгук беспомощно хватается за кресло, пытаясь унять боль. В ушах гудит, а галлюцинации не проходят, лишь нарастают. Мысли путаются, а картинки, подбрасываемые памятью, жгут, переходя от сердца в спину. — Чонгук, — слышит парень где-то тихое. Его окружили события, погружающие в пучину боли и страха, загоняя в клетку, где злобно улыбались те ребята. — Чонгук, ты со мной, здесь, это лишь воспоминания… — снова этот отдалённый голос. Парень беспомощно тянется рукой в сторону звука, кажущегося лучиком света. — Ты находишься в Америке, штат Калифорния, сейчас четыре часа дня, вторник, — голос становится громче и отчётливее. Чонгук открывает глаза и утыкается в чужое тёплое плечо, спокойствие медленно расползается по телу, кулаки разжимаются, а дыхание приходит в норму; тёмная змея, окутавшая всего парня, скрывается. Невольно щекочет в носу, и парень громко чихает. Придя в себя, с трудом отодвигается от человека и всматривается в знакомое лицо. Испуг и смятение проскальзывают на лице юноши. Это сон? — Юнги? — тонет тихое в песни деревьев. В глазах напротив читается сожаление, грусть и огонёк ярости. Чон замирает, наблюдая за ветром, играющим со светлыми волосами, будто с ленточками. Хотелось ухватиться за них, закопаться в них пальцами и притянуть Юнги поближе. — Погано с твоей стороны просто уехать, ничего не сказав, — беззлобно подмечает Мин. Чонгук поджимает губы и отводит взгляд, лишь бы не встречаться с глазами напротив. — Знаешь, погано было с моей стороны даже не выслушать тебя, — продолжал Юнги, — Но ты мог хотя бы написать Суран, она ужасно волновалась. О чём ты думал, Чонгук?! — А что мне оставалось делать? — повысив голос, спросил парень. — Ну уж явно не сбегать, — блондин вздыхает и опускается перед креслом, — Стоило бы поговорить сейчас о твоём здоровье, но прежде… прости меня, я ляпнул, не подумав вообще, был очень зол тогда, вот и не сдержался. Я испугался — вёл себя как ребёнок, растерялся перед лицом новых, пока что непонятных, чувств. Простишь меня? Чонгук вместо ответа хватается за чужие плечи и притягивает к себе, чтобы обхватить напряжённую спину руками, и прошептать немного подрагивающим голосом: «Мы дураки». Почувствовать улыбку на чужих губах и прогнать страх, тоску и ненавистные воспоминания уже навсегда. — Ну, а теперь ты всё мне объяснишь, — выдыхает Гук в чужие губы.

***

— Ну что ж, игра начинается, и на позиции питчера — Чон Чонгук, в последнее время он наделал много шума, говорят, что он прошёл курс реабилитации после травмы, он даже ходить не мог. Чонгук сосредоточенно наблюдает за бьющим и разогревается. Погода жаркая и душная, поэтому приходится постоянно стирать капельки пота с висков. Руки потеют, как в первый раз, и парень не может поверить, что вот он стоит на бейсбольном поле, держит белый мяч, в момент ставший тяжелее от волнения. Ловит взгляд любимых глаз, в которых плещутся искорки огня любви к бейсболу, к Чонгуку. Их общий дом, пристанище, укрытие от всех проблем — игровое поле. Здесь юноша забывает о проблемах, заботах, о всех окружающих, смотрит в тёмные глаза Юнги и отдаётся ритму игры. Ритму их танца жизни. — Страйк!

***

— Я так рад за вас, — Чимин ставит большую тарелку с курицей на стол, — угощайтесь. Суран с улыбкой наблюдает за парнем, встаёт и что-то шепчет парню на ушко. Чимин кивает, и они выходят в прихожую. — Эй, вы куда? — Чонгук взволнованно вскакивает. Канун рождества, большая ёлка увешена разнообразными игрушками, которые парни нашли на чердаке. Гирлянда струилась над камином, будто светолечения в тёмном небе. Тёплые стаканы с мишками заполнены тягучим напитком и щедро усыпаны маршмэллоу, что так любит Чимин. На столе белая скатерть с разноцветными снежинками, а на стуле мягкие подушки, ощущение будто сидишь на облаке, мягком и густом Юнги на него шикает и тихо шепчет: «Оставь их наедине». А затем, совсем неожиданно, поднимается и надевает красную шапку с помпоном на парня. Тот весело фыркает и улыбается. Натягивает чужую шапку до самого носа и хохочет, отбегая от Юнги подальше, на ковёр перед чёрным камином. Разъярённый блондин бежит за ним и спотыкается, грохаясь на пол, забрав с собой и Чонгука. — Ты такой неуклюжий, Юнги-хён, — парень поднимает глаза, заглядывая в тёмные чужие, где пляшет целая куча чувств. Юнги внимательно и педантично рассматривает любимые черты лица, будто запоминая. А затем медленно тянет руку к чужой мягкой щеке. Легонько касается, ведя до подбородка, обводит контур губ и целует: губы у Чонгука со вкусом клубники и свежей мяты, мягкие и манящие. Проводит второй рукой под бежевым свитером, рисуя понятные только ему знаки. Брюнет запускает руки в шелковистые волосы и улыбается. — Что? — Юнги отрывается заглядывая в чужие глаза. — Ничего, я просто счастлив…