Большой секрет маленького хёна.

За три дня, прошедших с шокирующего открытия Гука, ему ни разу не удалось поговорить с Чимином наедине. Да и вообще поговорить. Хён убегал, едва завидев его. Один раз Чонгук почти догнал, но прямо перед ним вдруг возник Намджун. И молча посмотрел так, что он больше не пытался преследовать Пака. В школу его теперь будил Тэхён, и Чонгук успел уже соскучиться по объятиям Чимина, по их разговорам, дурачеству и даже запаху какао. Маленький хён теперь или репетировал допоздна, или сидел у себя в комнате, никуда не выходя. А если они случайно пересекались в столовой, например — краснел, отводил глаза и исчезал так быстро, что Чонгук не успевал даже произнести его имя. И это раздражало и бесконечно расстраивало Гука. Ну, разве он враг Чимину? Почему тот как будто боится его? На четвертый день макнэ не выдержал. Его взяла такая тоска, что он снова сбежал из школы среди дня, только чтобы наконец застать хёна одного. И, конечно, в ванную, где мылся Чимин, он ввалился совершенно случайно. Обнаженный Чимин под струями воды. Испуганно ойкнувший Чимин, вытянувший руки в попытках остановить Чонгука на границе душевой и приличий. Но Чонгука уже невозможно было остановить. Он без всякого усилия отвел эти руки и добил в упор своим расстрельным списком: — Намджун, Юнги, Хосок, Тэхён. Чимин съежился и опустил голову, пока Чонгук стекал по его телу вместе с ручейками воды, продолжавшей литься из душа. — Ты запретил мне касаться тебя, а сам был их шлюхой, — грустно сказал он. — Неужели я хуже их всех? — Пожалуйста, не говори так, — пролепетал Пак. — Скажи, я тебе не противен? — Куки, конечно, нет… но ты мне как брат! Я не могу с тобой… Но Чонгук уже сбросил свою одежду, шагнул вперед и легко взял хёна на руки. Невообразимые ноги оплели его бедра так, как делали это в бесчисленных мокрых снах. Но на милом личике Чимина, в отличие от снов, не было желания и нетерпения. Только испуг и растерянность. — Не надо, Чонгукки! Если ты правда любишь меня, то не делай этого, прошу! — Я вырос, хён! — прорычал Гук, впиваясь в его круглое плечо так, чтобы наверняка оставить засос. — Хватит смотреть на меня, как на ребенка! Он видел, как шевелятся розовые губки, о чем-то прося, что-то объясняя. До сознания Чонгука это не доходило. Наклонившись, он заткнул Чимина самым страстным поцелуем, на который только был способен. Хён не сопротивлялся. Какой в этом смысл, если Гук намного сильнее и твердо настроен получить желаемое? Поэтому Чимин покорно позволил длинному крепкому пальцу проникнуть внутрь, пока младший одной рукой легко держал его на весу, по-прежнему прижимая бережно, словно самый дорогой из подарков. Потом пальцев стало два. Чимин всхлипнул и попросил делать это не так быстро: он не был возбужден, и нетерпение Чона причиняло ему боль. Горячий твердый член младшего елозил по его животу, оставляя следы смазки. Но член Чимина оставался безвольно-мягким, даже когда Гук вынул из него пальцы и обхватил, пытаясь привести в боевое положение. Напрасно. На секунду Чонгуку показалось, что в руках у него кукла. Манекен. Чимин не сопротивлялся, но и никак не реагировал на ласки. Если бы макнэ не был возбужден до звезд перед глазами, и если бы его самолюбие не было так сильно задето тем, что его оставили в стороне от игр, в которых принимала участие вся группа (ну хорошо, почти вся) — он бы наверное отступил. Но сейчас он был слишком взвинчен, поэтому даже обрадовался, когда Чимин простонал коротко, ощутив его в себе. Сколько раз он об этом мечтал! В этом самом душе, в полуобмороке представляя раздвинутые ноги хёна. Чонгук глубоко вздохнул и плавно двинулся вперед, стараясь не кончить раньше, чем начнет. Чимин закрыл глаза. На его лице застыло выражение боли. А у Чонгука кометы и вселенные проносились перед глазами, так что он вообще ничего не видел. Он сразу взял рваный, быстрый темп, жадно насаживая хёна на себя. Не возбужденного и очень мало растянутого. Чимин стонал, а Гук думал, что это от удовольствия. Чимин просил его остановиться, а Гук решил, что это кокетство. Он сходил с ума оттого, что хён такой послушный. Его ноги по-прежнему обхватывали талию Гука, а нежные стенки восхитительно сжимались вокруг его члена. Так сладко, что сознание плыло, искажая реальность. Он даже не рассчитывал продержаться долго и стал кончать внутрь Чимина, не обращая внимания на его слабое сопротивление. Это было желание полностью владеть им, оставить в нем свои следы, пометить для себя! Что-то животное и первобытное, чему Гук не хотел и не мог сопротивляться. Он кусал хёна и содрогался от наслаждения, слушая его тонкие вскрики. И старался вогнать как можно глубже, вжимая его в себя, сливаясь с ним в одно целое. Чонгук видел звезды, пока Чимин рассматривал глубину ада в потемневших глазах напротив. … — Пожалуйста, выйди, мне больно, — попросил он, неловко ерзая и отводя взгляд. Чонгуку очень не хотелось. Все его существо сопротивлялось разрыву этой близости между ними. Он целую вечность стоял бы так, ощущая тепло хёна и то, какой он нежный внутри. Он медлил, пока Чимин не повторил просьбу, и только тогда неохотно выполнил ее. Но тут же прижал его к себе до срыва дыхания: — Теперь ты только мой. Чимин всхлипнул, пытаясь освободиться, но Гук не отпустил. Он восхищенно погладил шелковую кожу, любуясь рельефными мышцами своего хёна. Потом перевел взгляд на шею и грудь в расцветающих красных засосах. Чимин помечен им, потому что принадлежит ему! Теперь он не шлюха для всей группы, а его любимый парень. И каждому, кто к нему прикоснется, Гук оторвет голову. Он довольно улыбнулся и бережно промокнул его тело полотенцем, заворачивая в махровый халат: — Пошли поедим. Я ужасно голодный! Он на руках отнес свое сокровище на кухню, счастливо смеясь тому, какой Чимин теплый, легкий и послушный. И совершенно не замечая слез в его глазах. Чонгук напевал, заваривая чай и делая для них бутерброды, а Чимин сидел как оглушенный, уставившись в одну точку. Беззаботно щебеча, Гук то и дело касался его, а Чимин мечтал оказаться как можно дальше, желательно на другом краю земли. — Хён? — младшего начало напрягать его молчание. — Скажи что-нибудь. Когда ответом снова стала тишина, Гук наконец бросил чашки и внимательно всмотрелся в глаза напротив. Сердце у него сжалось, когда он увидел прозрачные капельки, одна за другой скатывавшиеся из глаз старшего. — Хён, что не так? Скажи! Я все сделаю, чтобы тебе было хорошо. — Мне не хорошо, когда насильно, Чонгукки. — Но я не… это не насильно. Я же люблю тебя, — пытаясь донести эту мысль до глупого хёна, Чонгук встал на колени и обхватил его тело, прижав к себе так крепко, как только мог. — Как мне объяснить тебе? — всхлипнул Чимин. — Скажи правду, хён, — пробубнил Чонгук в его махровый халат. — Если у тебя есть… даже не симпатия, а хотя бы намек на нее, то я смогу сделать тебя счастливым. Я справлюсь! Тебя смущает, что я младше, да? — Нет, Чонгукки, — в глазах блондина светилось сострадание. — Не из-за этого. Но я, правда, не могу… — Не можешь или не хочешь? — Пожалуйста, услышь меня, — попросил Чимин. — Не лови на слове! — У тебя… чувства к кому-то другому? Чимин хотел сказать «да», но не смог соврать, глядя в эти глаза. Вместо этого он молча отвернулся. Но сильные руки повернули его обратно, и он снова встретился с наивным взглядом, таким безжалостным в своем желании правды. — А можно вопрос, Чимин-хён? — прищурился макнэ. — Почему ты тогда не сопротивлялся мне? Зачем позволил? — Я не… — жалко пролепетал он, пытаясь закрыть лицо. — Наверно, ты и впрямь шлюха по призванию. Ущемленное самолюбие взыграло в Гуке, и он хлестнул хёна злыми словами, как пощечиной. Это был неконтролируемый злой порыв. Ему почти сразу стало мерзко от самого себя, но сказанного было не вернуть. Он увидел, как сжался Чимин — такой маленький в своем большом халате, жалкий и униженный. Гук мгновенно раскаялся в своей жестокости. Он хотел попросить прощения и даже открыл рот, чтобы сделать это, но… — Оставь меня, Чонгукки, — попросил Чимин, отворачивая от него лицо. — Хён! — Уйди, пожалуйста. — Ты пожалеешь. Я люблю тебя, а для остальных ты только подстилка! Гук ещё секунду помедлил, до конца не веря в происходящее. Чимин гонит его. Он медленно кивнул и повесил голову, словно побитый пес. — Если ты так хочешь… Дверь распахнулась, и Джин в прекрасном настроении возник на пороге кухни с сумками, в которых было что-то соблазнительное. — Посмотрите, что сегодня будет на обед. Чимин и Чонгук не обернулись. — Эй, вы чего? Поссорились, что ли? — Нет, Джин-хён. Просто Чимини любит пожестче, — с непонятно откуда взявшейся ненавистью к нему (да и ко всему миру тоже) выплюнул Гук. — Так что у тебя — без шансов трахнуть его. Он не хлопнул дверью, но оба хёна все равно вздрогнули. Чимин молча закрыл лицо, а Джин развел руками: — Сложный возраст. Блондин ничего не ответил. Он секунду постоял, потом резко сорвался с места и тоже выскочил из кухни. Добежав до глухой двери с симпатичным черепом, он с отчаянием толкнулся в нее. На удивление, она оказалась не заперта. — … Какого черта? — только и сказал Юнги, увидев Пака. — Вообще-то, я работаю! Но тот только прислонился спиной к двери, даже не имея сил ответить. — Чим? — тон хёна мгновенно изменился, а Пак молча поблагодарил небеса, что хоть кому-то не нужно объяснять. Юнги приблизился, и Чимин молча положил ладошки на худые плечи, испытывая облегчение уже от одного его присутствия. — Расскажи хёну, что случилось? Кто-то обидел? … — Я так и думал, что ты побежишь жаловаться, — в дверях стоял Чонгук и с ненавистью смотрел на Пака. Он прибежал за тем же самым, но при виде головы Чимина, склоненной на плечо Юнги, мгновенно забыл обо всем, кроме дикой ревности. — Ааа, макнэ, — прищурился Мин. — Следи за языком. — Или меня тебе было мало, поэтому пошел за добавкой? — Гук по-прежнему обращался только к блондину, полностью игнорируя Мина, словно его и не было в студии. Юнги спокойно отстранил цепляющегося за его руки Чимина, подошел к младшему и влепил ему звонкую, увесистую затрещину. Макнэ на секунду замер, держась за щеку и не веря в происходящее, а потом бросился на него. Если бы кто-то когда-то сказал ему, что он оскорбит Чимина и поднимет руку на Шугу-хёна, с которым близко дружил! Но ревность, как демон-подстрекатель, толкала Гука под ребра. Он слишком запутался и по инерции продолжал косячить, не зная, как вырулить из первой в его жизни по-настоящему стремной ситуации. Он ударил Юнги в ответ, а испуганный Чимин с криком выскочил, громко зовя мемберов на помощь. Джин бросил кухню, а из танцзала, буквально в чем был, выскочил Джей-Хоуп. Макнэ и Мин катались по полу яростным клубком. Джин, Хосок и Чимин втроем с трудом растащили их, потрепанных, сверкающих глазами друг на друга. Под глазом Чонгука наливался внушительный синяк, а Юнги осторожно трогал разбитую губу. — Вы что творите? У нас концертный тур на носу! Как ты с таким фонарем выступать будешь, Чонгук? Намджун вам обоим головы поотрывает! Макнэ потянул разбитым носом и отвернулся, начиная осознавать истинные масштабы пиздеца. Намджун, конечно, сразу догадается о причинах драки. Точнее, об одной-единственной причине, что сидела, виновато и грустно опустив светловолосую голову. — Но ты-то вроде умным считаешься, Юнги? — Джин никак не мог успокоиться. — Ты ведь старше! Что, неужели нельзя было решить словами, а не кулаками?! — Не я это начал, — пожал плечами Мин. Больше от него не добились ни слова, и Чонгук про себя поблагодарил хёна за это. Ему было очень тошно. Он понимал, что своей несдержанностью заварил какую-то жуткую кашу, и теперь боялся последствий. Но он также понимал, что был неправ. Макнэ даже согласен был попросить прощения, засунув свою гордость поглубже… но снова помешал Чимин! Чимин, прикладывающий к губам Юнги ватку с перекисью и нежно шепчущий «Не больно?» А на Гука он даже не смотрел. На него вообще никто не смотрел, разве что с осуждением. Все поддерживали Мина. Кроме одного человека. Чонгук положил голову на плечо Тэхёна, шепчущего ему слова утешения, и тихо, совсем по-детски заплакал.

***

— Уборка и мытье посуды отлично избавляют от агрессии. Неделю это будет делать Юнги, чтобы не распускал руки, и неделю Чонгук — чтобы лучше следил за языком! Намджун внушительно поправил очки, точно судья во время оглашения приговора. Шуга скривился, давая понять, что ему все равно, а Чонгук не отреагировал. Усталость и равнодушие вдруг навалились на него. Двигаться, разговаривать — ничего не хотелось. Он молча оттолкнул руку Джина, которую тот хотел положить на его плечо, и вышел, не обращая внимания на неодобрительные взгляды мемберов. — Приступай, Юнги. Ты начал драку, тебе первому и дежурить, — Рэпмон поднялся из-за стола и жестом позвал остальных, чтобы Мин мог убрать со стола и помыть посуду. — Чимин, ты что застрял? — Мы с хёном вместе уберем и помоем, — твердо заявил Пак. И, видя возмущение Намджуна, уже более мягко продолжил: — Ты наказал его, хён, но не меня. — Я сам справлюсь, — сделал безрезультатную попытку Мин. — Хён, успокойся, я просто хочу помыть посуду. Не ради тебя. Хобби у меня такое, отстаньте. Не обращая больше ни на кого внимания, Чимин решительно стал собирать посуду со стола. Намджун постоял, посверкал глазами, но понял, что ничего не сможет с ним сделать, и махнул рукой. Юнги тоже предпочел не связываться. Взяв щетку для пола, он стал мести, старательно поднимая пыль. — Оставь, хён, я сейчас домою посуду и помогу тебе, — мягко проговорил Чимин, наблюдая за ним. — Не надо мне помогать, я справлюсь. — Но ты ведь заступился за меня. Я хочу тебя поблагодарить. — Мне не нужно благодарности. — А что нужно? Чимин бросил посуду и подошел вплотную, горячо дыша ему в лицо. Если бы не мокрые руки, он обнял бы его, и Юнги мысленно поблагодарил всех богов, что этого не случилось. — Ты мне мешаешь, — старший смутился и сделал попытку отстранить его, чтобы продолжать мести. Чимин удержал его. — Ты изменился ко мне, хён. Как будто избегаешь, — с грустью сказал он. — А помнишь, как хорошо мы общались? — С Чонгуком ты тоже дружил. Чимин вздрогнул. — Это другое. — Но ведь вы хорошо общались. — Он признался мне в любви, — сказал Пак, отведя глаза. — Сегодня. — Не удивил, — фыркнул Юнги. — Если бы речь шла о ком-нибудь другом! Я бы, наверное, согласился быть с тем, кто меня любит… но только не Чонгук. — Даже если не любишь сам? — Я полюбил бы. Со временем. Хочется уже остановиться на одном человеке, принадлежать только ему… Тепла, защиты. Понимаешь? Я сам только сегодня это понял. Мин промолчал, ожидая, что он скажет еще. И дождался, через долгую паузу. — Вот с тобой, хён, я бы мог встречаться. — А я бы нет, — чуть грустно улыбнулся Юнги. — Тоже верно. Зачем тебе шлюха. — Не в этом дело. — А в чем? — У меня нет столько тепла, чтобы обогреть нас двоих, Чимин-а, — Шуга отвернулся от него и подошел к окну, где сыпал хлопьями снег. — Ты устал? Иди, ложись. Мне, правда, не нужна помощь. Чимин помедлил, желая сказать еще что-то, но передумал. Кивнул покорно, поцеловал в висок не успевшего увернуться хёна и вышел.

***

— Я не сержусь, Гукки. Но если ты еще хоть раз коснешься Чимина без его разрешения — без башки останешься, понял? Узкие глаза Мина стали похожи на два лезвия. Чонгук хоть и пришел мириться, но угрозы он терпеть не собирался. Он уже набрал воздуха, чтобы достойно ответить, но внезапно заткнулся. До него, хоть и слабо, но начало доходить. Слишком Юнги всегда трясется над Чимином. Слишком опекает. И слишком обеспокоенным выглядит сейчас, хоть и маску натянул равнодушную. И драка. Это ведь первая с его участием за все время существования группы, с изумлением подумал Гук. Наверное, только очень веская причина способна вынудить всегда спокойного и сдержанного хёна к агрессии. Если его догадки верны, то они — в одинаковом положении. Собратья по… Чимину? Чонгуку вдруг захотелось все забыть, стереть память и жить в счастливом неведении, как до всех этих открытий. Отмотать назад эту первую горькую любовь, чтобы её не было вовсе. Но к (не)счастью, это сделать невозможно. Теперь это навсегда с ним. Чонгуку спустя секунду уже стало стыдно за свое малодушие. Чимин стоит того, чтобы быть в его судьбе. И слава всем богам, что он есть на свете... даже если принадлежит кому-то другому. — Что мне делать, если он не хочет… — тоскливо сказал он, рассматривая бледно-зеленый цвет лица Юнги и синяки под его глазами. — Смириться, Чонгук-а. «И посмотреть внимательнее по сторонам, потому что для кого-то ты, со всеми своими слабостями и недостатками — целый мир и центр вселенной». Мин так и не сказал это вслух, потому что Тэхён не любит жалости. Он думает, что никто не видит его глаз, когда он смотрит на Чонгука. Но это только его дело, и Юнги, конечно, не будет вмешиваться. Не его война. … «Кто-то любит тебя просто за то, что ты — это ты. Убогий, запутавшийся, смешной, слабый, неудачник, шлюха — ты бесконечно дорог, даже несмотря на всё это». Намджун прячет под куртку букетик первоцветов и искренне надеется не переломать их, пока донесет до дома. Цветы нежные и хрупкие, как Чимин, а Намджун известен своим талантом разрушителя. Но Чимина сломать он себе не даст. Не будет на него давить, упрекать и принуждать себя любить. Он все понял. Он исправится. И может быть, видя его смирение, Чимин со временем… конечно, не так же, но хотя бы на сотую, тысячную долю почувствует к нему что-то? Рэпмон разрешает себе эту маленькую надежду, когда видит его дрожащие руки, неуверенно принимающие цветы, и слышит тихое «Это мне?» Конечно, тебе. И сердце, перевязанное красной ленточкой, тоже твое. Попытка ведь не пытка. Постарайся не разбить, но если все-таки не удастся… что ж, это жизнь. Сердце Намджуна перекочевывает в маленькие ладони, а потом падает куда-то в бездну, когда лидер слышит робкое: «Давай попробуем». … — Давай попробуем? Мы с тобой ведь чем-то похожи. Тэхён и сам не верит в то, что говорит. Может, они и похожи, только это ничего не значит. Но Чонгук стоит того, чтобы попробовать. Даже если потом будет больно. Кто не рискует, тот, в конце концов, ничего не получает. В его согласие Тэ тоже не верит. Как угодно можно истолковать этот кивок. Поэтому он тупит со страшной силой, даже когда Чонгук подходит совсем близко и сжимает его плечи, вглядываясь в глаза. — Я не заслуживаю, ТэТэ. — Конечно, не заслуживаешь. Ты тот ещё засранец. Но ты нужен мне, понимаешь? — Понимаю. Юнги, пришедший на кухню с твердым намерением все-таки сдать Ви Чонгуку со всеми потрохами, бесшумно попятился и притворил за собой дверь. Его никто не заметил. Вот и славненько, потому что он всегда терпеть не мог лезть в чужие дела. Просто до чертиков надоело смотреть на пиздострадания этих двоих — просто какой-то баттл тупого и слепого. Сам Юнги считал себя зрячим, поэтому выматерился, с размаху налетев возле дверей своей студии на Хосока. Танцор мялся у двери, держа поднос с кофе и бутербродами и не решаясь ни войти, ни позвонить. Он почти с самого дебюта носит Юнги еду, и тот уже привык: летом жарко, зимой идет снег, а Джей-Хоуп постоянно к месту и не к месту заботится о нем — ничего лишнего в логическом ряду. — Хён, вот… — начал он и смутился — как всегда, когда Мин смотрел на него. Он никогда не знал, чего ждать от гениального (и такого близорукого в некоторых вопросах) старшего. А Юнги смотрел и думал, что вдвойне обидно обнаружить придурка в себе, когда вовсю помогаешь другим избавиться от придури. — Я написал тут песню, — сказал он как можно равнодушнее. — Про то, как люди иногда не замечают тех, кто их любит, и тянутся к кому-то безразличному. Да поставь ты этот гребанный поднос! Руки у Хоупа холодные, как лед, хотя в студии тепло. Юнги в первый раз держал их в своих, осторожно согревая, внимательно изучая его реакцию. И мягко, неуверенно улыбнулся, когда увидел, как тают последние льдинки. — Знаешь, я не бог весть какое сокровище. — Для меня сокровище, хён. — Настолько, что ты готов меня терпеть? — Хён… я три года… почти с самого дебюта… — бессвязно пролепетал Хоби, но Мин понял. Он осторожно прижал и поцеловал совсем невесомо, словно прося прощения за долгое ожидание. И увидел, как в глазах Хоупа зажглись звездочки. Подвижное полудетское лицо, которое многие называли некрасивым, просияло так, что глазам Юнги стало больно. — Я сделаю тебя самым счастливым, хён! — Мы попробуем.

***

— Джин-хён, ну пожалуйста! — Намджун сделал глаза, как у котика из Шрэка, выпрашивая себе внеочередной пирожок. — Вкусно? — Мммммм! Мям-мням! — Чимин помогал мне печь. («Хён, научи меня печь так же вкусно, как ты! Намджуни любит пирожки, и я хочу его радовать») Джин отвернулся, когда лидер взял маленькие трудолюбивые ручки, нежно поглаживая в своих, больших и крепких. Он Чимина понимает, потому что тоже готов сделать для Намджуни всё, что тот захочет. Жаль, что от Джина ему, кроме добавки, ничего не нужно. — Это что, ожог? Сиди, Чим-Чим, сейчас хён позаботится о тебе. Джин все-таки вынужден был обернуться на грохот. — Моя аптечка!!! Ты разбил пузырек с нашатырем, рукожоп! Сядь на место, ради бога, не то разнесешь все, что еще цело! Еще и порезался? Любить Намджуна и легко, и трудно. Смущенные ямочки просят прощения за его вечную неуклюжесть, и Джин тут же оптом отпускает ему все грехи, даже ещё не совершенные. И какая, в общем-то, разница, что Намджун любит не его? Главное, он счастлив. А от этого счастлив и Джин. — Хён, не грусти, — ловит его настроение Чонгук и по-щенячьи ласкается, заглядывая в глаза. С недавних пор он сдружился с самым старшим мембером. Схожесть ситуаций вообще сближает. Просто у Джина нет того, кто крепко обнял бы и успокоил, когда становится немножко грустно. — Ты самый лучший, — кажется, он накликал. Неслабые ручки Гука сжимают его так, что становится трудно дышать. Ви присоединяется к нему, обнимая с другой стороны, а Чимин прыгает на эту кучу-малу сверху. Им всем очень весело, в отличие от Джина! — Мы так любим тебя, хён! — Очень любим, — подтвердил Хоуп, на целый миг отрываясь от Юнги. Для того, кто ждал три года, миг — это много! Джин смотрит на него, и в нем снова оживает Надежда. А что удивительного, когда живешь с ней под одной крышей?