Хроники некромантских будней

      Аль-Бетиль стоял на ушах: с недавних пор хрупкий покой и спокойствие столицы некромантов был нарушен и покинул стены чёрной крепости если не навсегда, то на многие десятилетия уж точно. Впрочем, не только Дом Этерна был потрясён — Священную Империю Сокола тоже всё ещё трясло от событий, к которым приложили руку ангелы.       Ложь Уриэля оказалась не просто изощрённой интригой по развязанию новых Войн Древних. Её масштабы заставляли волосы шевелиться на затылке, а корни проросли так глубоко, что понадобится не одно столетие, чтобы справиться со всеми последствиями чужих действий. Имперская знать вполне справедливо было возмущена тем, что её высшие круги растили как скотину на убой только ради тел и оболочек души для ангелов, павших полтысячелетия назад в войнах с безликими. Однако это была лишь верхушка айсберга.       Небесные воители были далеко не первым экспериментом ангелов и не единственным. Предтечей и параллельными разработками были серафимы — полуангелы, рождённые от людей. Больше похожие на детей Илата, менее совершенные, однако такие же потенциальные сосуды, в которые можно вселять души. Ведь достойных герцогов и баронов мало для создания небесных воителей, а погибших на полях сражений ангелов много...       Анастасия обличает ангелов в их интригах, в том числе и абсолютно безжалостных экспериментах. Из серафимов лишь единицы удовлетворяют детей Эльрата; лишь единицы оказываются жемчужинами, в то время как все остальные — уголь и прах. Разочарование. Вот только...       Серафимы — не небесные воители. Это не души, помещённые в тела взрослых умерших людей. Серафимы, прежде чем становятся таковыми, проходят полноценный цикл, рождаясь как любые дети и развиваясь аналогичным образом. Бедные, ни в чём не повинные дети, которых хладнокровно используют и именуют экспериментами. Браком, если быть точнее.       Когда разъярённая Анастасия совершает налёт на приют, в нём находится чуть меньше двух десятков детей самого разного возраста. Двое самых старших уже и не дети, но глядя на немёртвую девушку, они склоняют перед ней головы и просят разрешения уйти вместе с ней. Пусть они выросли, но они по-прежнему остались разочарованием и неудачей, и в Империи для них не было места.       Собственно, именно так Аль-Бетиль пополнился своей головной болью (неважно, что у мёртвых голова не болит), а Белкет в одночасье стал многодетным отцом для пятнадцати детей самого широкого спектра возраста и двух, юноши и девушки, что хоть уже не были детьми, всё ещё были молоды и неопытны.       Белкет вздохнул, отгоняя мимолётную задумчивость прочь. Кончиками пальцев потёр веки, хмурясь под капюшоном и отстранённо вертя во второй руке перо. Он по себе знал, как ангелы бывают жестоки и безжалостны в своей требовательности, как и знал, насколько тяжело и больно ребёнку перенести подобное пренебрежение. Тем более... таким детям.       Ангелы экспериментировали, в своих экспериментах заходя слишком далеко. А ведь он когда-то предупреждал Уриэля, что игры со Смертью опасны и не доведут его ни до чего хорошего. Но кто он такой, падший и порочный, чтобы указывать любимцам сияющего отца? Белкет усмехнулся иронично и покачал головой.       Идея создания серафимов была предельно проста. Два ангела неизменно порождали ангела, существо совершенное и сильное, уже наделённое искрой Эльрата, а оттого не способное, даже в утробе матери, вместить в себе какую угодно душу, кроме собственной. Но человеческие гены несколько ослабляли ангельскую суть, делали её априори несовершенной. Да, телом, оболочкой, рождался ангел, но человеческая суть делала его податливым и подходящим для вмешательства. Идеальным сосудом, в который, при правильном подходе, можно было влить подходящую душу. Но при этом они напрочь игнорировали, что полукровки, как и ангелы, как и любые другие дети, получали дар Асхи вместе с телом, и когда дитя рождалось, в нём была и его собственная душа тоже.       Лишь в редких случаях чужая душа уничтожала собственную или находила с ней гармонию, сливаясь воедино. Таких серафимов, собственно, и именовали серафимами. Но они были огромной редкостью, и из десяти детей истинным серафимом становился лишь один. Другие погибали в младенчестве, а те, кому посчастливилось выжить, становились браком. Неудачей и разочарованием. И про них желали как можно скорее забыть, не беспокоясь о том, с какой болью эти дети остаются на всю оставшуюся бесконечность своей жизни.       И нет, дело не только в сердечной боли отвергнутых и брошенных детей, но и во вполне реальной и осязаемой, проявляющейся, например, в конфликте двух душ, запертых в одном теле.       Равелю десять, если брать по человеческим меркам, ибо ангельское восприятие и ощущение времени значительно отличается от совсем короткого человеческого, отчего взросление их и рост затягивается, опять же по человеческим меркам, очень надолго. Что, кстати, стало ещё одним неприятным сюрпризом и потенциальной почвой для экспериментов для ангелов. Ведь они были так нетерпеливы, и результаты им нужны были здесь и сейчас. Собственно, ещё один плюс в пользу разработки идеи небесных воителей: их создают из готовых взрослых тел и не нужно ждать десятилетия, пока они вырастут и окрепнут.       Так вот, Равелю десять по человеческим меркам. И все эти годы его душа ведёт жестокий кровавый внутренний бой за собственное тело и собственное существование. Как и другим детям, в его якобы пустой сосуд ещё в утробе матери, когда он достаточно сформировался, вселили душу одного из павших бойцов. Но по каким-то причинам родившийся мальчик не понравился наблюдавшим за ним ангелам, и они отсеяли его как брак, бросив на произвол судьбы. А Равель не захотел сдаваться так просто.       Однако чем старше он становился, чем больше крепла его душа, тем агрессивней становился чужак. Он не хотел так просто уходить из чужого тела, не хотел отдавать контроль. Он был силён и яростен, безумен от долгого заточения и того, что когда он погиб, ему не позволили соединиться с отцом-Эльратом. Он был ослеплён болью агонии дня собственной смерти и отравлял жизнь ни в чём не повинному ребёнку своим безумием.       Равель был самым сложным случаем среди всех детей, которых Анастасия, Мириам и Ниал, те самые молодые взрослые, привели к Белкету. Страдающий ребёнок, чья боль длится всё его существование, — он был тихим, стеснительным, испуганным мальчиком. Действительно, отнюдь не прекрасный ангел и слепой воин Эльрата, которого в нём надеялись увидеть породившие его дети Света. И Белкет в бессилии скрипит зубами.       Он действительно оказывается бессилен. Границы его возможностей в магии оказываются ничтожно малы, и ему не под силу изгнать озлобленный дух из тела ребёнка. Слишком плотно две души были сращены, и эта близость во многом и порождала ту невыносимую боль, которую испытывал Равель. Белкет мог лишь немного приглушить её и ослабить, но не убрать совсем. Возможно, безликие могли бы справиться с этим, но Белкет не знал, где их искать сейчас.       Холодные пальцы аккуратно касаются висков ребёнка. Равель хнычет, совсем уставший и измождённый, и в отчаянии льнёт к несущим хотя бы мимолётное облегчение прикосновениям. Белкет усаживает ребёнка на своих коленях и заботливо прижимает к груди, мягко баюкая и утешая. Боль немного отступает, и Равель жмётся ближе, цепляясь тонкими пальцами за тёмные одежды Ангела Смерти. — Он говорит, что ты плохой, — мальчик шепчет тихо, но Белкет его внимательно слушает. Смотрит внимательным взглядом, наблюдая за лицом. Ребёнок держит глаза закрытыми, прижимается виском к крепкому телу взрослого, и страдания снова и снова кривят его красивое лицо. — Тебе нельзя верить, потому что ты тёмный. Это плохо, это неугодно Эльрату. Он очень злится из-за этого, — Равель всхлипывает и снова плачет от боли и бессилия, и Белкет мрачнеет, тем не менее не отпуская его.       Он взял ответственность за каждого ребёнка, которого Анастасия привела к нему, и он намерен нести её до самого конца. Но его знания исчерпаны, его способности граничны — что же он, в таком случае, может сделать?!       Решение приходит внезапно. Снисхождение и милосердие Богини, которая едва ли была в восторге и поощряла действия детей своего сиятельного сына. Пусть Белкет уже столетие как мёртв, это вовсе не значит, что он не чувствует усталости. Особенно сейчас, когда на нём лежит двойная ответственность не только за Дом Этерна, но и внезапно приобретённых детей. Собственно, именно поэтому приходящий к архонту паучий страж застаёт его в весьма расстроенных чувствах. — Владыка, Мать Намтару говорила с нами и призывала тебя, — жрец поклонился архонту, и Белкет, расправив крылья, последовал за ним.       Аватар Богини, воплощение её кошмаров, Мать Намтару — это существо было гораздо более могущественным, чем любой ангел и тем более смертный. Неудивительно, что у неё были ответы и было решение, и Белкет действительно был впечатлён и благодарен, что обычно невозмутимая и нейтральная Владычица решила вмешаться и сказать своё слово. В конце концов, кому, как не ей, знать всё о боли? И кому, как не ей, справляться с призраками и отправлять их к Асхе, вплетая их нити в общую паутину судеб? — Потерпи ещё немного, — Белкет мягко погладил мальчика на своих руках по светлым волосам. — Завтра на рассвете твои страдания закончатся. — Я умру? — хрипло спросил ребёнок. Он как и всегда жался ближе к могучей груди Ангела Смерти, пытаясь найти в нём утешение и избавление. — Нет, Равель, — Белкет покачал головой, в ответ прижав ребёнка за плечи. Тот судорожно вздохнул, укладываясь виском на его руку. — Мать Намтару поможет тебе. Мертвая душа, что давно должна была покинуть этот мир, уйдёт к Эльрату, и в своём теле останешься только ты один. — Она тоже сделает мне больно? — съёжившись и всхлипнув, испугался Равель, и Белкет с искренним сочувствием снова погладил его по волосам. Он не мог осудить ребёнка на своих руках за его страх и боль, и отчаяние, а потому позволял проявлять их, принимая и утешая.       Даже если «настоящие ангелы так себя не ведут» и «он слишком взрослый, чтобы вести себя как маленький ребёнок». — Я не могу тебе обещать, что боли совсем не будет, — мягко ответил Белкет. — Но Мать Намтару исцелит тебя. Даже если боль будет, она всё равно заберёт всю остальную твою боль, и она больше никогда не вернётся к тебе. — Обещаешь? — отстранившись, мальчик с надеждой заглянул в скрытое капюшоном лицо, и Белкет улыбнулся ему. — Разве я когда-нибудь тебя подводил? — Равель ощутимо расслабился в его руках, снова прильнув к груди Ангела Смерти, и Белкет беззвучно вздохнул.       На рассвете на ритуал он сам принёс Равеля. Состояние мальчика ухудшалось с каждым днём всё сильнее, и последние недели он не мог ходить, фактически прикованный к постели. Увидев Мать Намтару, тот поначалу испуганно прижался к несущему его Ангелу Смерти, но в следующее мгновение расслабился, и взгляд его помутился, и Белкет понял: Мать говорит с ним.       Она осторожно забрала ребёнка из рук Ангела Смерти и укрыла в коконе своих объятий. Белкет мог лишь догадываться, что происходит и как рвутся нити спаянных чужой слепотой душ, но он искренне надеялся, что опыт Равеля окажется удачным. Возможно, тогда Мать Намтару согласится помочь и остальным детям? Пусть их страдания не столь сильны, но всё же, как и Равель, каждый из них делит своё тело с давно умершим духом, насильно удерживаемым в мире живых. Ну, или хотя бы она научит самого Белкета, как разорвать ненужную связь и подарить облегчение как живым, так и мёртвым.       Равеля она вернула Белкету спящим, и Ангел Смерти с удивлением заметил, что мальчик был погружен не в волшебный сон, а вполне себе естественный и глубокий. Из-за чужой души и постоянной боли он почти не мог спать сам, но Мать Намтару сказала, что дитя слишком утомилось и уснуло. Доблестный сын Эльрата, погибший почти шесть веков назад, покинул тело этого ребёнка, и получив избавление, в спокойствии и радости ушёл к своему отцу.       В теле Равеля теперь была только душа Равеля, а значит, он скоро должен был исцелиться и стать обычным здоровым ребёнком. Здоровым в первую очередь физически, но о здоровье иного толка Белкету придётся позаботиться так же, как и о здоровье невольных братьев и сестёр этого мальчика.       И относя Равеля обратно, Белкет думает о том, что он непременно справится.