Хроники некромантских будней

      Белкет не собирался становиться отцом. Так уж сложилось, что среди ангелов он всегда был изгоем. Чужаком среди своих, отвергнутым и отверженным. Собратья косо и с презрением смотрели на него, и Белкету никогда не было места среди них. Неправильный, ошибка — даже отец-Эльрат считал также, что уже было говорить о его детях!       Так что вовсе неудивительно, что среди ангелов не было ни одной женщины, которая захотела бы разделить с Белкетом брачные обязательства и ложе и подарить ему ребёнка. Да и сам он не особо искал возможности стать родителем, хотя возможно где-то подсознательно он и стремился к семье. Стремился к месту, где он сможет стать нужным, не только принимая, но и отдавая. Возможно, именно поэтому он оказался так привязан к общине, что приняла его; возможно, именно поэтому по её некоторому подобию он собрал вокруг себя тех, кто стали основой Дома Этерна.       В конце концов, возможно, именно поэтому, когда Анастасия привела почти два десятка разбитых судеб, Белкет принял их.       Он бы солгал, чего ангелы, даже падшие, делать не умеют, если бы сказал, что не привязался к этим детям. Разные возраста, разные взгляды на мир, разное взаимодействие — все дети были разными и неповторимыми личностями, и Белкет сумел найти общий язык с каждым из них от замкнутого и неприветливого Лорана до едва увидевшего свет Юста. Сам не заметил, как в одночасье стал многодетным родителем, отцом для каждого выброшенного за ненадобностью ребёнка, и это было... странно. Волнительно и приятно, но неожиданно и странно — Белкет и не думал, что когда-нибудь Судьба так распорядится его жизнью. Тем более сейчас, когда он шагнул за грань и принял Вечность. Но у Асхи определённо были на него свои планы.       Мысли неспешным потоком текли куда-то сами по себе. Белкет вертел в руках перо, задумчиво глядя на полуисписанный пергамент перед собой. Размышляя о вечном, он сам не заметил, как мысли ушли совсем в другие направления. И он смотрел на пустую часть листа, потеряв нить повествования, которое излагал до этого.       Робкий стук, раздавшийся едва слышно, вывел Белкета из пучины раздумий. Позволив войти пришедшему к нему, он увидел на пороге кабинета Равеля, стеснительно улыбающегося и словно не решающегося войти внутрь. — Равель? — позвав ребёнка, Белкет словно попытался придать ему уверенности в том, что он собирался сделать. — Что-то случилось? — отложил в сторону перо и повернулся всем телом в его сторону, демонстрируя внимание и готовность слушать. — Нет, — мальчик отрицательно качнул головой, и вновь робко улыбнувшись, подошёл к ангелу.       Тот с терпеливым спокойствием смотрел на ребёнка, ожидая, что он скажет, и Равель, глубоко вздохнув, молча потянулся к Белкету, неожиданно для последнего обнимая его. Брови ангела взлетели вверх от удивления, что, впрочем, было незаметно под глубоким капюшоном, но он практически сразу совладал с собой, в ответ приобняв мальчика за плечи. — Спасибо, папа. Я тебя люблю, — вот так вот просто и негромко произнёс Равель. — Я хотел тебе это сказать.       Бесконечное тепло разлилось внутри падшего ангела. Застывшее, небьющееся сердце щемяще сжалось. Белкет был застигнут этими словами врасплох, но в то же время — глубоко ими тронут. Он был нужен и любим, и такое простое и невинное, спонтанное детское признание как нельзя лучше демонстрировало это. — Спасибо, мой дорогой, — с искренней благодарностью в голосе ответил Белкет, продолжая обнимать обнимающего его ребёнка. — Я тоже люблю тебя, — он почувствовал, а не увидел, как Равель широко улыбнулся, и его объятие стало чуточку крепче, а сам он сильнее прижался к сильному телу взрослого.       Белкет погладил мальчика по волосам. Удивительны были прихоти Судьбы. Он никогда не думал, что станет отцом, но приобрёл семью там, где меньше всего ожидал. Получил признание и любовь, и заботу, которых считал, что не заслужил. Которых родная семья никогда не давала ему, отказывая в принятии. Однако в конце концов именно такие же отвергнутые дети, названные неудачами, смогли понять его и разделить с ним общую боль. И приобрести друг друга и надежду на то, что они нужны кому-то и есть кто-то, кто любит их и ценит.