Нина, которая говорила с фикусом

Мы с тобой одной крови, мы с тобой — одной породы; нам не привыкать к боли, если имя ей — свобода. Где же ты, мой брат, где же ты, мой друг, где же ты, моя любовь?

Люди бывают разные. Некоторые, идя по улице и видя цветок, срывают его, чтобы выбросить в ближайшую мусорку; какие-то тянут с улицы котов, вызывая негодование у родителей, позже — супругов и собственных детей. Некоторые знают по семь ныне активно используемых языков; какие-то — тоже семь, но вымерших; некоторые смотрят исподлобья и кормят с ложки, утверждая, что расхлябанное пищевое поведение сведет всех нас в могилу; какие-то скрывают за фиолетовыми волосами самую уверенную мудрость, а какие-то — читают книги, сидя под домашним арестом на чердаке и мечтая остаться там навсегда. А какие-то люди, идя по улице, могут абсолютно случайно поймать тебя на руки в падении с крыши. Правда, они этого обычно не делают, потому что это лишь метафора, а прыгающих с крыш людей среди всех нуждающихся в помощи процент ничтожно малый.

***

Вот Холмс и шел по улице — спокойно, никуда не торопясь, сунув руки в карманы брюк, не замечая, что шляпа скосилась набок. Весь его вид кричал о принадлежности к золотой молодежи, а то ли надменная, то ли, наоборот, открытая всему миру — никогда нельзя было определить — улыбка свидетельствовала о том, что у него все хорошо. Он направлял свои стопы к станции метро, и это чувствовалось: просили милостыню за молитву бабки, торговали цветами немолодые тетки, продавали беляши, мяукали бездомные кошки, а солнце будто становилось жарче, отражаясь от грязного асфальта и пластиковых бочонков с мочеными огурцами. Обычный станционно-базарный шум прерывал сильный мужской баритон, a capella распевающий «Богемскую рапсодию». Губы Холмса еще сильнее растянулись в улыбке-ухмылке, и он вальяжно остановился около старающегося заработать хоть пару монет паренька, окидывая того вроде небрежным взглядом. Певцу явно очень не нравился факт нахождения себя в такой нелицеприятной ситуации, о чем свидетельствовало все, от напряженно сжатых ладоней до убийственного взгляда в сторону Холмса — не пялься, или подай, или иди наконец. Делать Холмсу нечего, кроме как идти куда-нибудь, честное слово. В какой-то момент он даже начал и себе подмурлыкивать, и поющий парень точно мысленно ударил его колодой. — Тебе на выпивку? — в лоб спросил Холмс, когда он закруглился. Парень скривился. — На еду, — ответил просто. — Тогда пошли, поедим.

***

Как парниша представился, значения не имеет, потому что с первого предложения, сказанного за столом, Холмс окрестил его Ватсоном, а спустя довольно небольшое время эта кличка трансформировалась в «Док». Так вот, Док поведал, не опасливо, но очень подозрительно поглядывая на Холмса через стол: — В медицинском я был лучшим на курсе. Еще бы, батя мне врачебный справочник вместо «Колобка» на ночь читал, когда я еще пешком под стол ходил. — И что дальше случилось? — с интонацией очень насмешливого психолога поинтересовался Холмс, впрочем, по его взгляду можно было подумать, будто он Дока на работу собеседует. О том, что так, фактически, и было, умолчим. — Я подрался. То есть, как — со мной подрались. Но видишь ли, кто с кем подрался диктует тот, у кого у родителей кошелек толще… а мои от меня тут же открестились, когда я домой пришел. Потому что им совершеннолетний нахлебник, видишь ли, ни к чему. Холмс резко выдохнул, и это, видимо, было смешком. Откинулся на стул, тупо уставился в стол на пару секунд, а потом молниеносно перевел взгляд на Дока. — У меня, дружище, есть к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. В этот момент подошла официантка, и ответ на немой вопрос Док получил лишь спустя пару минут оформления заказа.

***

И так что-то случилось. Док не задавал лишних вопросов о том, почему Холмс решил подобрать с улицы почти бездомного и дать ему жилье — не пришлось: Холмс рассказал сам. — Моя ситуация чем-то схожа с твоей. Меня отправили учиться на юриста в один ну о-очень именитый университет, — он очертил пальцем в воздухе круг, намекая на безумную важность сказанного, — потому что мне это было ну о-очень нужно. А потом я решил, что не нужно. А родители решили, что раз мне университета не нужно — то и меня им не нужно. Но поскольку я их единственный сын, они сказали, что заочно профинансируют любое мое начинание, лишь бы ничего обо мне не видеть и не слышать. — И жить с бомжом — твое начинание, — скептично окончил Док. — Ну, не надо на себя наговаривать  — ты слишком чистый для бомжа. И, возможно, не только с тобой — я еще не знаю. Я еще вообще ничего не знаю. — И тебе это, кажется, нравится, — отметил Док. Холмс ухмыльнулся и ускорил шаг. — Безумно. И Док пошел за ним, предвкушая, что подписывает тем самым самый рискованный в своей жизни контракт.

***

Док с Холмсом ехали около двенадцати ночи в метро с синтезатором. Просто потому, что родители Холмса сказали, что профинансируют любое начинание сына — и не уточняли, входит ли в допустимые начинания обучение игре на синтезаторе. Была почти конечная, людей в вагоне не было. Почти. В дальнем конце, на угловом сиденье, абсолютно бессовестно умостившись с ногами уже станции три минимум спала девушка с короткими фиолетовыми волосами. — Это был не самый удачный способ потратить время с учетом обстоятельств и того, что сейчас все продуктовые уже закрыты, а дома нет еды. То есть, вообще, а не как в прошлый раз. Даже чипсов нет. Ничего. А ты заработаешь себе язву, а я не окажу тебе первую помощь, потому что я же говорил. И да, я скажу, что я говорил, потому что я говорил, а ты… — Холмс, как завороженный, встал, молча направляясь в противоположный конец вагона. Док вздохнул: — …как всегда, не прислушиваешься к голосу разума. И встал тоже, потому что уже успел узнать Холмса достаточно хорошо, чтобы понять, что тот сейчас будет творить очередную феерию. — Привет, — произнес Холмс, опираясь плечом о поручень прямо в ногах у вроде мирно спящей фиолетовой дамы. — Меня зовут Холмс. Будем дружить? Девушка приподняла голову и откинула с глаз до того заслонявшие свет пряди. — Это новый способ пикапа? — Отнюдь. Но, если тебе от этого станет легче, ты кажешься мне довольно симпатичной. Ты умеешь петь? Чтобы не путаться с местоимениями, обозначим сразу, что лежащую девушку отныне и впредь мы будем звать Рыжей. — Так ты, я вижу, еще и с особым фетишем, — улыбнулась Рыжая, впрочем, садясь удобнее для разговора и притягивая к себе колени, освобождая тем самым Холмсу и Доку место, чтобы сесть. — И снова отнюдь, — усмехнулся Холмс. — Я… можно сказать, группу собираю. Док приподнял бровь, но никак не прокомментировал. Такое определение было, по крайней мере, нормальным. — Ты случайно на синтезаторе не умеешь играть? — подал он голос внезапно. — Думаю, восемь лет музыкалки подготовили меня и к такому жизненному испытанию. Это что, собеседование? — И ты его прошла, — заключил Холмс. — У тебя дом есть? — Есть. Но я туда не хочу. И Доку было по ней очевидно, что она — их клиент: довольно приличная девушка экзотического внешнего вида, спящая в метро от безнадеги, поджидающей дома. Они еще не знали, но уже чувствовали, что ее нужно вытаскивать оттуда — чем и занялись: — Значит, отныне mi casa es su casa. — И то, что он сказал именно эту фразу из множества иностранных фраз, которые знал, довольно иронично, ведь, как позже оказалось, на испанском Рыжая говорит, как дышит. — Как тебя звать? — Зовите меня Рыжей, — пожала плечами Рыжая. — Почему? Она улыбнулась и наклонилась к уху Холмса, чтобы прошептать фразу, от которой он внезапно залился хохотом. Позже вместе с ними смеялся и Док, и это было вторым началом чего-то настолько большого, что ему можно позволить себе иметь несколько начал.

***

— Так, ладно, в чем ваша проблема? Холмс усмехнулся — по-своему, как всегда. Развалился на диване, предоставив разбирательства Доку; тот всматривался в недра холодильника, будто надеясь, что еда просто слилась с окружающей средой и вот-вот явит себя его голодному взгляду. — У нас нет проблем, — наконец ответил он. — Вообще никаких. Кроме него, конечно, — махнул рукой в сторону Холмса. Рыжая стояла в дверном проеме между большой комнатой и предбанником, опершись плечом о косяк, и сугубо женским взглядом окидывала жилище. Выглядело все довольно печально: огромная комната-студия, которую вполне можно было бы разделить на две просторных жилых, где из мебели стоял только п-образный диван с шоколадной обивкой у кирпичной стены и кофейный столик рядом. Окна, ничем не завешенные, пропускали оранжевый фонарный свет в комнату, и по полу растянулся темный силуэт одинокого фикуса в горшке. На левом краю комнаты было два прохода — в кухню и еще куда-то, в темноту; в самой студии люстра не горела, но света от окна, из кухни и у Рыжей из-за спины хватало, чтобы разглядеть, насколько тут пусто. Рыжая жалела о том, что сюда вообще пошла, но она привыкла верить своему шестому чувству, которое сейчас обострилось, как никогда. И поэтому приняла самое мудрое решение: наплевать на мысли о том, как она собирается спать с двоими вполне половозрелыми мужчинами в одном доме, заправить фиолетовую челку за ухо и вздохнуть: — Можно я первым делом поклею обои? — Только посмей! — мгновенно вскочил Холмс. — Женщина, это же стиль!

***

Рыжая оказалась нифиговым таким менеджером. Она была удивлена, обнаружив, насколько эти двое лбов были потерянные. Они и вправду хотели создать что-то вроде музыкальной группы — точнее, Холмс хотел, а Док был готов безоговорочно принять любой прожект, не подразумевающий членовредительства. — То есть, вы хотите заниматься музыкой? — подытожила довольно сбивчивые описания Рыжая, подперев голову рукой. — Ну… тоже, — неохотно отозвался Холмс. — Чем угодно, понимаешь? Если вдруг мы найдем художника — будем и рисовать что-нибудь. На стенах. Найдем поэта — будем какие-нибудь… Не знаю, чтения устраивать. — То есть, вы хотите заниматься чем угодно, кроме нормальных социально полезных вещей? — И так тоже можно сказать, — ухмыльнулся Док. Холмс почувствовал, что на его самолюбие посягли, и чуть не надулся. — Творческое объединение, — внезапно выдала Рыжая. — Такие вещи вроде называются «творческое объединение». И Док вздохнул, увидев, как у Холмса на лице застыло то самое выражение, которое означало, что тому идея нравится до дрожи в суставах. И тогда Рыжая стала думать, что им с этим творческим объединением делать — втроем-то. В принципе, купить музыкальные инструменты и нормальный микрофон не было проблемой; Холмс писал, как оказалось, песни, и готов был их предоставить. Петь умели все трое, Рыжая играла на фортепиано, Док, что удивительно, в музыкальном магазине на полчаса завис около барабанной установки, вспоминая недалекое прошлое, когда имел такую же; Холмс — ну кто бы сомневался — с четырех лет играл на скрипке. С таким набором инструментов было туговато, конечно, но делать что-то было надо, и они кое-как положили одну из старых песен Холмса на фортепианный аккомпанемент и дополнили скрипичной партией, оставив Дока в группе поддержки. В их небольшом городе фестивали были не очень большой редкостью — спасибо администрации, которая была за любой кипиш, кроме голодовки, на главной площади. К организаторам одного из них Рыжая и пришла — фигурально выражаясь, на самом деле она просто связалась с ними через каких-то творческих знакомых и выслала демо-запись. И, что удивительно — взяли. Денег пообещали ничтожно мало, на один прием пищи — и то не хватило бы, но это была первая — какая-никакая, но победа. А еще на том фестивале случилось, по сути, третье начало.

***

Холмс стоял в толпе, как самый заурядный обыватель, и слушал творческие пробы местных металлистов; они с Рыжей уже свое отпели, и последняя с Доком пошли обмывать успех. Холмс сказал, что подтянется позже. Ему внезапно захотелось побыть одному — обдумать. А самое продуктивное одиночество — то, которое в толпе. В конце концов, не показывать же своим новоприобретенным друзьям, что умеет впадать в меланхолию — не сейчас, по крайней мере. А ближе ко второму припеву надрывной истерики на сцене Холмс ощутил легкое прикосновение к своему карману. Это лишь со временем Лина станет самой умной и просто-элегантной девушкой, которую Холмс встречал — а на тот момент у нее был голодный посеревший взгляд, спутанные грязные волосы, которые утратили свой почти платиновый оттенок, и протертая в местах суставов одежда, на которую было неприятно смотреть. Если бы Холмс захотел, он бы одним толчком сбил Лину с ног — она ниже него на полголовы, явно ослабшая и не готовая защищаться. Но внутри засветился уже знакомый огонек — она стала ему нужна, и пускай Лина уверена, что Холмс не заметил, как она вытащила его кошелек и медленно отступает. Холмс мог бы сшибить ее на землю одним легким движением, но вместо этого схватил за плечо. — Стой. А в глазах у Лины не промелькнуло страха — только желание бороться, животный инстинкт самозащиты: — Отстань, извращенец! — взвизгнула она слишком уж наигранно. — Я похож на озабоченного или просто вы все одинаковые? — спокойно поинтересовался Холмс, и это немного поубавило в Лине уверенности. — Давай так: или ты идешь со мной, или я зову вон тех охранников и они разбираются сами. Как тебе? — Вообще не понимаю, о чем ты, — рыкнула Лина, а он просто сжал ее плечо сильнее, многозначительно посмотрев в глаза, как дикому животному. — Ты идешь со мной или с охранниками. Тебе никто не причинит вреда, обещаю, — и добавил: — и не тронет. И — уже никто не помнит, почему — Лина ему поверила. Правда, у нее была проблема — носящая кличку Харроу, пятнадцати лет от роду, черноволосая, с умным взглядом, мерзнущая на тот момент в заброшенном подвале, лишь бы не нашли. И страдающая от нестерпимого кашля, удушающего, ядовитого и затяжного. Холмс молча поднял лежащего на шершавом полу мальчишку на руки; тот был не тяжелый — такой же, как Лина, похудевший и слабый.

***

— Рыж, разогрей суп. Док, для тебя работа. И дайте какую-нибудь одежду обоим… — А ты не сильно раскомандовался? — безмятежно осведомилась Рыжая, но тут же осеклась, увидев, кого и в каком состоянии Холмс привел. Студия успела начать наполняться вещами — нужными и не очень: почти пустой книжный шкаф, гардероб, фортепиано, левой стенкой подпирающее диван (синтезатора Рыжей оказалось решительно мало); ковер, бессмысленные картинки на стенах (некачественные распечатки неинтересных классиков и плакаты сериалов). Диван и кофейный столик остались неизменны, но на последнем поселилась маленькая вазочка, в которую Рыжая периодически втыкала всякие долгоживущие пахучие штуки. Харроу уложили на диван, накрыли одеялом; Лина растерянно-агрессивно смотрела вокруг себя, будто не понимая, в какую лабораторию попала и какие именно опыты на ней ставят. — Эй, — тронула ее за плечо Рыжая. — Иди, поешь. Этим Док займется — не пропадет, молись, чтобы отстал, когда долечит…

***

Лина поела — три тарелки супа, без какого-либо зазрения совести; потом сходила в душ — напряженно несколько раз перепроверила, закрыла ли замок и нельзя ли его открыть снаружи. Рыжая пожертвовала ей свитер и джинсы без разговоров (на самом деле — просто ткнула их девушке в руки и посмотрела так, что стало понятно — спорить себе дороже). Сидела в ванной, казалось, вечность — Холмс один раз осторожно постучал в дверь, и ответом ему послужил нервный вскрик неожиданности. Харроу тем временем начинал покрываться испариной — спустя полчаса после прибытия градусник, который мгновенно сунул ему в рот Док, уже показывал 39,3. — У тебя талант вылавливать бомжей вовремя или ты просто везучий? — раздраженно поинтересовался Док у Холмса. Кому-то нужно отыгрывать роль мамы, которая сетует на то, что в доме опять кошачьим духом пахнет, и он принял ее с радостью. — Давай не сейчас, — просто отозвался Холмс. — Жить будет? — В мое дежурство еще никто не умирал, — обнадежил Док, отворачиваясь к коробке с лекарствами (которую, конечно, первым делом собрал). — Молись только, чтобы мое дежурство не кончилось…

***

А закутанной в теплый чистый плед, с влажными волосами и уже более-менее спокойным взглядом Лина выглядела очень утонченной и женственной. Она смотрела на троих друзей-хозяев через стол так, будто просекла, что сейчас ее собеседуют; Холмс отвечал ей упорным взглядом глаза в глаза, и казалось, что главный разговор происходит на самом деле не вслух. — Мне исполнится восемнадцать через две недели, и тогда нас с братом никто точно не попытается вернуть домой. Мы сюда приехали почти без денег, без документов, вообще без ничего. — И пошли воровать. — Док откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди; он к Лине относился наиболее скептично из присутствующих. — Не сразу, — пожала плечами Лина, — и не часто. Просто ваш… друг выглядел довольно зажиточным. У него бы не убыло, а нам хватило бы до того момента, как я устроюсь работать. — А до того, значит, момента других способов заработка вы не при… Дока никто не прерывал, он замолчал сам, увидев, как Холмс подался вперед, опираясь о стол локтями. — Vous avez des mains habiles*. Док с Рыжей переглянулись, а Лина внезапно усмехнулась — настолько кинематографично и изящно, что это захотелось снять. — J'ai appris des meilleurs**. Очевидно, для них это что-то значило. Холмс говорил с явным акцентом, но уверенно; только после последней реплики Рыжая обратила внимание, что Лина все это время еле заметно грассировала. Холмс, разумеется, давно это заметил, проницательный сукин сын. — Impresionante***, — съязвила Рыжая на своем, привыкшая, что лирические отступления на испанском игнорируются про причине абсолютного непонимания. Но, к ее еще большему удивлению, услышала вполне четкий ответ: — No seas sarcástico, por favor, — Лина нервно поправила волосы и добавила: — Es todo él****, — указывая на Холмса. Рыжая одобрительно усмехнулась, скрестив руки на груди. Холмс ухмыльнулся тоже — гордился своей подопечной (в том, что она уже таковой являлась, сомнений не осталось ни у кого). — Et si ita*****? — внезапно решил выпендриться Док, и Лина махнула рукой в сторону студии: — Вымершие языки — это к нему. Латынь, древнегреческий, санскрит, прочие радости жизни. И еще пара штук. — Еще пара штук, — насмешливо повторил Док. — То есть, вы оба воры, говорящие на восьми языках на двоих? — Четырнадцати, — невинно хлопнула ресницами. — Не идеально, конечно, но на базовом уровне. — А по-нашему ты очень даже не на базовом уровне шпрехаешь. Лина тут же немного нахмурилась и перевела взгляд в стол. — Маман наша отсюда, — начала со вздохом, — мы оба билингвами росли. Папа, — ударение она сохранила на втором слоге, — был французом, забрал ее в семнадцать лет с собой. А потом мы с разницей в три года родились, сначала я, потом Харроу. — А дальше что? — требовательно спросил Док, и Холмс чуть ему под столом на ногу не наступил. Тем более, что Лина сразу разозлилась. — А дальше ничего, — огрызнулась она. — Папа умер, маман нашла себе хахаля, и дома жить стало невозможно. В какой-то момент я просто собрала вещи, взяла Харроу и ушла. Если бы мы остались в пределах страны, нас бы нашли и вернули. Или — в приют. Тут мы хотели найти родственников, надеялись, что остался хоть кто-то, но по единственному адресу, который мы нашли, уже живут чужие люди, а старый арендодатель скончался пару месяцев назад. Веселая история, правда? Хозяева переглянулись, молча соглашаясь в вердикте. Эти двое им очень, очень подходили.

***

Шляпнику было пятнадцать, он шел под проливным дождем по улице с зачехленной гитарой на плече; он не ожидал, что его собьет с ног нечто фиолетовое, и это будет последним, что он вспомнит, когда очнется на коричневом п-образом диване. Рыжая остановилась и очень грубо выругалась — по-испански, конечно. Холмс, бежавший следом, притормозил тоже. — Ну ты… даешь, — выдал он тяжело дыша. Рыжая посмотрела на него почти убийственно, но выглядела скорее жалко, чем грозно, с прилипшими к щекам фиолетовыми прядями.

***

— Еще всех нас пацан переживет, нормально. Бега отменяются. Шляпник еще не совсем понимал значения слов, которые слышит, но уже почувствовал, как после фразы, сказанной не знакомым ему голосом, спало напряжение в комнате. — Он на меня в суд подаст, — тихо констатировал тихий женский голос. — Проснется, и в суд подаст. И я сяду в тюрьму. Mierda… — No te preocupes, нормально все будет, — отметил другой, тоже женский. — Пускай только попробует, мы… — Его побьем. — Холмс! — Это вполне логичное решение проблемы. — Не надо меня бить, — глухо отозвался Шляпник с дивана. — Мне и так досталось. Все мгновенно затихли. Шляпник знал, чего от него ждут, но чтобы открыть глаза ему потребовалось секунд пять, не меньше — макушка неприятно ныла, и яркого света не хотелось. Комната, в которой Шляпник очутился, выглядела именно как гостиная квартиры, в которой обитало пятеро людей: побросанные у входа куртки, журнальный столик, на котором ворохом лежало несколько журналов и комиксов (и стояла неизменная вазочка — сейчас с палочкой корицы). В углу возле барабанной установки стояли гитары — обычная, электрическая и бас; около своей макушки он не мог увидеть пианино с поднятой крышкой и книжный шкаф, в котором книги уже не помещались. — Голова кружится? Шляпник посмотрел чуть правее и наткнулся на непробиваемый взгляд Дока. — Н… нет вроде… — Шум в ушах? — Нет… — Боль пульсирующая? — Просто боль. Чувак, ты что, врач? Где я вообще? — В лучшем мире, — отозвался Холмс из кресла. — В мире без школьных оценок и родительского контроля. Кратковременно, к сожалению. Шляпник усмехнулся даже несмотря на свое затруднительное положение. Ему в этом мире хотелось бы остаться.

***

Николас вообще был подкидыш. Никто точно не знал, догадывались ли его родители, что подбрасывают младенца на крыльцо не обыкновенной бабульки-огородницы, а вдовы — представительницы давнего интеллигентного рода, но в любом случае можно считать, что ему повезло. Покойный муж госпожи Марины (так ее называла прислуга и ниже стоящие по иерархической лестнице деловые партнеры; Ник величал ее «мама Марина», что было еще более странно, наверное) владел агробизнесом. После его смерти на сорок пятом году жизни все заботы о компании, а также все недюжинные доходы легли на хрупкие плечи его супруги, которая скрепя сердце согласилась нести сие тяжелое бремя. «Скрепя сердце нести сие тяжелое время», на самом деле, можно было бы написать на гербе ее фамилии, если бы таковой существовал. Марина была женщиной из простых, случайно выбившихся в несусветно богатые, и она всеми силами пыталась сгладить это впечатление неотесанности — осанкой швабры, выражением лица манекена и вкусом в одежде Британской Королевы. Отпрысков у Марины не было. И хотя при виде младенца первым порывом было мгновенно сдать его в дом малютки, на каком-то этапе выполнения у нее в голове что-то щелкнуло. И так Николас остался жить у нее. Нужно сказать, что она ни в чем ему не отказывала и даже баловала; совершенно другое дело, что Нику нужно было совсем не это. Его не устраивали тепличные условия, в которые он был помещен, и с раннего детства мальчик постоянно порывался убегать из-под надзора; нянь становилось больше, раздражение госпожи Марины росло, и в конце концов, когда Нику подошло время идти в школу, госпожой Мариной и семейным психологом было принято решение оставить его на домашнем обучении. Госпожа Марина валила все на гены, психолог — на тонкую душевную организацию и пытливый ум; маленький Ник успешно опрокидывал на себя стопки книг в дальнем отделении библиотеки, куда была снесена вся литература «не для искушенных глаз»: сказки, детские рассказы, научная фантастика, сентиментальная классика и иногда просто хорошие, но «несерьезные» вещи вроде О. Генри и Стивенсона. К восьми годам он успел прочитать всю имеющуюся детскую литературу самостоятельно, и это стоило ему многих синяков и единожды сломанного носа. Шляпник проводил дни и недели под домашним арестом — иногда принудительным, иногда — добровольным; на улице было скучно, потому что друзей не было, а глазеть на безмолвные деревья в саду не хотелось. Шляпником он стал в основном для прислуги — оттого, что после прочтения «Алисы в Стране Чудес» на мамы-Маринины восклики «Хватит убивать время!» уже в десять лет начал с ухмылкой отвечать «Т-с-с! Оно обидится!» За такие вольности он, правда, обычно отправлялся в «комнатный арест», и это была совсем лафа, потому что ему не нужно было выходить даже ради занятий фехтованием. Единственное, о чем он в такие моменты жалел — временное отсутствие уроков музыки. Шляпник музыкой не бредил, как у подростков было принято, но — и все были вынуждены это признать — ее чувствовал: ноты, ритмы, правильные интонации, правильные слова и их правильное соотношение. Он писал песни, иногда играл их маме или прислуге. Его преподаватель гитары считал Шляпника одним из наиболее способных своих учеников, поэтому гонял, как сидорову козу, и заставлял играть чуть ли не до кровавых мозолей (фигурально, конечно, выражаясь — госпожа Марина бы подобного не допустила). Вот так вот. В тот день Шляпник шел с урока, предугадывая, какой нагоняй его ждет дома за то, что он в очередной раз бесцельно шляется по улицам. Кто ж мог знать-то.

***

— А где моя гитара?.. — Она цела, — заверил его Холмс, пока Док с силой укладывал Шляпника обратно на подушки, — и стоит, как моя голова. Я не играл, просто посмотрел. — Верю, — усмехнулся Ник. — Вы меня долго продержите? Мне домой надо. Где я вообще? Довольно спокойно с учетом обстоятельств. В конце концов, Шляпник в полной мере не имел представления о том, чем такие ситуации могут быть чреваты в этом суровом мире. — Улица Пекарская, 21. Можешь позвонить родителям, и они подъедут тебя забрать. Я не уверен, что ты сможешь сам дойти, — отстраненно проинформировал Док, с врачебной беспардонностью считая у Шляпника на запястье пульс. Ник вздохнул. Звонить маме Марине не хотелось. И Холмс, черти б его взяли со всеми его потрохами, заметил это, конечно. И фирменно ухмыльнулся — дал друзьям знак.

***

— И чем вы тут занимаетесь? Харроу улыбнулся своему притянутому к животу колену, и Шляпник даже слегка подыспугался. — Мы? Да кто чем. Я вот в школу хожу. Лина в университет поступила. Док изучает медицину во время, свободное от практики… Рыжая ищет нам возможности иногда где-то играть. — На чем? — На всяком. Холмс — на скрипке и на гитаре немного, но хуже. Док барабанит. Рыжая на пианино. Лина на флейте… — А ты? Харроу поморщился, явно не желая развивать тему. Шляпнику было и не больно-то принципиально. — И как к вам попасть? — Если ты понравишься Холмсу, у тебя не будет выбора. Это что-то вроде собеседования. Он тебя садит напротив себя якобы случайно, и разговаривает. И пристально смотрит. Лина так говорила, по крайней мере. Говорил он довольно странными, будто обрубленными предложениями — Ник не мог знать, что с изучением ныне используемых языков у Харроу было чуть потуже, чем у сестры, и ему требовалось время, чтобы сформулировать мысль. — А как ему понравиться? — Не знаю, — честно ответил Харроу, — это должно само получаться. Шляпник взъерошил волосы. Не то чтобы он вообще начал надеяться на то, что его примут в компанию.

***

— Нет. Холмс оторвался от созерцания собственных сцепленных в замок ладоней. — Что? — Ты не посмеешь затащить сюда пятнадцатилетнего пацана. У него родители есть, в конце концов. — У него есть мачеха и двадцать пять горничных, — поправил Холмс. Док злобно выдохнул. — Положим. Это не значит, что можно подбивать его уйти из дому. — Ей-богу, ты не думаешь, его самого отпустят? — Нет, не думаю, — посмотрел, как на сумасшедшего. Холмс молча протянул руку для рукопожатия. Док покачал головой, давая понять, что считает все это полнейшим безумием, и протянул руку тоже. — Рыж, разбей.

***

И Холмс, дьявол, победил — ну кто бы сомневался. Ну, то есть, Док и сомневался — до последнего не верил, пока Ник не заявился к ним в квартиру с сумкой и гитарой наперевес. — Как ты это сделал? — грозно спросил он у Холмса, который сиял, как окна, вымытые Рыжей. — Как?! — Его приемная мать — приятная женщина. И она сочла разумным, что ее сыну социализация пойдет на пользу. — И просто отпустила его жить к незнакомым людям? — усмехнулась Лина с подоконника. Холмс улыбнулся ей в ответ и сел на диван рядом с хмурым Доком. — Мне кажется, мы все понимаем, что происходит, когда родители забывают, что они родители. Или когда они изначально этого не знают. Присутствующие переглянулись, и в комнате задержалось молчание. Никто не кивнул, но все согласились. Хоть так и не поняли, как чертовому Холмсу это удалось.

***

И, собственно-то говоря, почти все. Холмс ежедневно спасал, Док ежедневно лечил; Рыжая ухаживала за домом и занималась нахождением путей дохода для их новообразованного «творческого объединения». Харроу ходил в школу, Ник тоже — это было главным условием госпожи Марины, Лина зачем-то (ей одной ведомо, зачем) поступила на заочное обучение на юриста и тоже училась не покладая мозгов. В свободное время они пытались делать музыку, дурачились, смотрели кино на новоприобретенном телевизоре и обсуждали книги.

***

А одним зимним вечером Шляпник шел по улице и случайно начал все опять.