Нина, которая говорила с фикусом

Забирай эту ложь, горе, нежить и небыль; я — стеклянный сосуд со свечою внутри. Мы отвержены — что ж, упади же из неба, и у этого мира меня забери.

В общем, Нина хотела покончить с собой. Под ней зияющей бездной разверзся город — жуткая, черно-прокопченная машина, за сутки успевшая заставить ее голову разрываться. Холод неприятно проводил своими липкими пальцами по открытой ране, покрывающей все ее левое плечо. Нина потеряла все — и это при том-то, что ничего до этого толком и не имела. Ее никто нигде не ждал, ее никто нигде не знал, а она ни к чему этому элементарно не была готова. И знала — готова никогда не будет. Слезы прохладно стекали по щекам, и Нина стерла их дрожащими пальцами правой руки, попутно заправляя сейчас спутанные почти в паклю волосы за ухо. Ей было больно — до одури, до слета с катушек, до пульсирующих перед взглядом черных пятен. Город внизу понимающе ухмылялся, и этот ироничный жест отдавался тупой болью в ребрах. Больно, холодно, больно — хватит. И холода хватит, и боли хватит, и оглушительного напора криков в голове тоже хватит. Нина раскинула руки и прикрыла глаза, зажмуриваясь — о том, хочет ли держать глаза закрытыми, заранее как-то не подумала. Впрочем, это будет ее последней дилеммой. — Слышишь, — послышался удивленный голос сзади, — а ты точно уверена? Она испуганно обернулась и увидела Ника. Тот стоял, протянув руки, будто готовый поймать — выглядел растерянным, оно и неудивительно. — Да. — Голос Нины звучал сипло, глухо, уже сорвано, и Ник догадывался, почему, глядя на ее окровавленное плечо. — Ну… все проблемы решаемы. Все лечится, помощь находится. Ты можешь пойти в больницу, там… — Мне… мне нельзя в больницу. Нельзя. — Хорошо, нельзя так нельзя, — в примирительном тоне отозвался Ник. — Найдем еще кого-то, кто поможет. Это же не проблема. Все будет хорошо. И откуда он такой умный на ее голову взялся? Нина имела довольно скудные познания, но предполагала, что вряд ли кто нормальный забредет на крышу пятнадцатиэтажки после наступления темноты. Раздражаться она не умела, поэтому не заметила, как по щекам опять потекли слезы, которые все никак не иссякали. — Ты не понимаешь, — тихо произнесла она. — Ты ничего не понимаешь… Никто ничего не понимает. Даже я ничего уже не понимаю. — Так давай вместе разберемся! — с энтузиазмом откликнулся Шляпник. — Нет, ты мне никто и все такое, делай, что хочешь, но это будет глупо, потому что всему можно найти более рациональное решение. — Ты не понимаешь, — тупо повторила Нина, судорожно вдыхая и поворачиваясь лицом к городу снова. — У меня больше ничего нет. У меня никогда больше ничего не будет. Я не смогу. Я кончилась. — Будто бы есть ограниченный запас тебя, честное слово, — фыркнул Ник. — Слушай, я ведь тебе помощь предлагаю. У меня есть друзья, они… — А у меня никогда не было друзей, — внезапно перебила Нина. — И никогда не будет. — Это еще почему? — Потому что я никогда не знала людей. Никаких. Никого. И ничего больше нет, и меня больше нет, и… — Она остановилась и опять раскинула руки. Ник панически метнулся ближе к ней и застыл, будто не зная, не сделает ли еще хуже, прикоснувшись. Лина тут была бы как нельзя кстати. Или Холмс. Или даже тот же Док. А она тем временем сделала, как ей показалось, последний глубокий вдох и подалась вперед — по-настоящему, почти без страха, и Шляпнику потребовалась доля секунды, чтобы среагировать. — Пусти меня, — тихо всхлипнула Нина, даже не пытаясь вырваться — или не имея на это сил. — Пусти, пусти, пусти, я не хочу, мне нельзя… — Еще как можно, — слегка ошарашено ответил ей Ник, поглаживая по волосам. Он довольно сильно ударился, когда по инерции упал на спину, но сейчас это было не главное — значение имело только то, что она не ушиблась и не упала с высоты пятнадцати этажей. Он, наверное, понял в ту секунду, что чувствовал Холмс во время «того» состояния, когда находил себе в сожители новенького.

***

— Еще один мессия нашелся, — зло рыкнул на Шляпника Док. — Набрался плохого… Ты чего ее сюда принес? — А куда мне было ее нести?  — вытаращился Шляпник. — В больницу, дубина! У нее хренов ожог, еще и в области сустава, скажи спасибо, если не ампутируют! — Док, прекрати, — жестко произнес Холмс, положив руку ему на плечо. Нина лежала на пресловутом коричневом диване и казалась на его фоне даже бледнее. Девушки и Харроу еще не пришли домой, и оно к лучшему — лишние голоса в споре были не нужны. Док вдохнул и выдохнул, силясь успокоиться. — Ей нужно в больницу, — отчеканил он наконец. — Это не шутки. — Она сказала, что ей нельзя в больницу, — растерянно сообщил Шляпник, и Холмсу пришлось сжать плечо Дока, чтобы тот не начал кричать снова. — Плевать, что она сказала. Ей нельзя тут оставаться. Ты хоть что-то о ней знаешь? Шляпник развел руками, и Док вздохнул. — Ладно, — закончил разговор Холмс. — Вызываем «скорую». Свое мнение она выскажет, как только очнется. Шляпник, без возражений, пожалуйста.

***

Уже второй день Нина молчала. Ее рана, покрывавшая левое плечо и внушительную часть спины, оказалась ожогом — запущенным, в который она, к тому же, занесла инфекцию. По словам врача, если бы они привезли Нину чуть позже — она бы точно лишилась руки. Холмс и Док, приехавшие с ней, разумно умолчали, что не найди Шляпник девушку именно в ту секунду — проблема была бы для нее уже не актуальна. Врачи сделали все, что могли, чтобы плечевой сустав не потерял возможность двигаться. Прогнозы были сравнительно обнадеживающие: если будет каждый день растирать мазями и делать всякие упражнения и другую ерунду, возможно, вернется к нормальной жизни. Холмса какой-то черт дернул спросить про боль, и врач пожал плечами: легко не будет. При всем при этом Нина была сильно истощена, переохлаждена и обезвожена, и имела вид довольно жалкий — опутанная трубками и проводками, бессознательная, до чертиков худая. — Вы с ней знакомы? — серьезно спросил врач, внимательно глядя в глаза Холмсу. По Нине было невооруженным глазом видно, что она глубоко несовершеннолетняя, и Холмс сам понимал, в чем проблема: они с Доком сказали, что понятия не имеют, что с ней произошло, и было легко сделать вывод, что они ее впервые видят. С другой же стороны Холмс прекрасно понимал: с этой девушкой что-то очень нечисто. Она сказала, что ей нельзя в больницу, а это может указывать на то, что она вне закона, или что прячется от кого-то, или… черт его знает, по сути, что «или». В любом случае, Холмс с ужасом понял, что нутром ощущает: отвечать правду — предательство, хоть он и голоса-то ее ни разу не слышал. — Да. Я… — напрягся, не зная, что врать дальше. — …ее друг. — Друг, значит, — приподнял брови врач. Холмс вздохнул. — Настолько близкий, что готов сказать вам очень большое «спасибо», если вы не будете выспрашивать детали. Доктор нахмурился. — Вы предлагаете мне взятку? — К сожалению. Она… очень не хотела бы, чтобы ее нашли. Кто бы ее ни искал. Напряженное молчание разбавлял лишь гул приборов. Отведя взгляд, врач спросил: — И вы, друг, желаете ей только добра? — Исключительно. Я клянусь. В течение мучительных пяти секунд Холмс был уверен, что доктор сейчас просто достанет телефон и позвонит в полицию, но тот повернулся к нему опять. — Просто скажите, как ее зовут и что ей восемнадцать лет. Холмс встретился с ним взглядом; мужчина выглядел решительным и немного злым. — А… Алиса, — произнес первое пришедшее в голову. — Дубровская. И ей восемнадцать. Исполнилось… двадцатого октября. Доктор кивнул и ушел.

***

И вот — два дня назад Нина (для своих спасителей пока что Алиса Дубровская) проснулась в больничной палате в отсутствие кого бы то ни было, а когда зашла медсестра — тупо смотрела перед собой, не издавая ни звука. Разговорить ее никому из врачей не удалось. Потом пришел Холмс — его не было всего часа четыре, не больше: он немного поспал дома и сменил свитер. Больше, кроме него, дежурить времени ни у кого не было. В дверях его притормозила медсестра: — Она потерянная какая-то. Вы поосторожнее. И Холмсу хватило одного взгляда, чтобы все понять. Нина лежала, притянув к себе колени, и смотрела в окно своими грустными зелеными глазами. Ее к этому времени умыли и причесали — Холмс все еще не мог определить, симпатичная ли она: острый подбородок, маленький нос, выпирающие от худобы скулы, кудрявые волосы, создающие вокруг ее головы как бы каштановое облако. А потом она посмотрела этими своими чертовыми грустными глазами на Холмса, и Холмс совершенно пропал. — Привет, — начал он, присаживаясь на краешек кровати под немигающим взглядом Нины. — Меня зовут Холмс. То есть, это не мое имя, но меня все так называют, и ты можешь. Как мне звать тебя? — Нина еле заметно вздохнула и опять перевела взгляд на окно. Холмс не подал виду, что что-то не так, и продолжил: — Ты можешь не говорить своего настоящего имени, если тебе по каким-либо причинам это некомфортно. Если хочешь, я буду продолжать называть тебя Алисой Дубровской. Нина все так же молчала, наблюдая за чем-то лишь ей видимым в слепящей белизне.

***

Эта девушка, казалось, хотела свести всех окружающих с ума своим упрямством: она не ела, не спала, редко пила и не издала ни звука за все те два дня, которые пребывала в сознании. И хотя Ник утверждал, что слышал ее голос, у всех невольно начало закрадываться подозрение, что говорить девушка не может. Холмс и Док стояли в дверях, подпирая каждый свой косяк, как своеобразные больничные атланты. Они смотрели в одну точку, но каждый смотрел на свое. — Она вне закона, — тихо произнес Док, подсознательно уверенный, что Нина их не слышит. — Убила кого-то, и теперь в передряге. Холмс тряхнул головой, чтобы избавиться от навязчивой ассоциации с жуками, и увлек друга с собой в холл за локоть. — Она убила кого-то, — повторил Док спокойно. — Как только поправится, передадим ее полиции, и пускай разбираются. — Никого мы никуда не передадим. Док внимательно посмотрел на Холмса и нахмурился. — Я всегда тебя поддерживаю, но слушай… — Это не подлежит обсуждению. — Док хотел что-то сказать, но он перебил: — Я понимаю, почему ты нервничаешь, но она останется с нами. И вернулся в палату. Холмс понимал, что если Док спросит, почему, он не сможет ответить — эта убежденность в том, что ее нельзя отпускать, была абсолютно иррациональной и самого Холмса, честно признать, пугала. Единственное, что он знал — пока что чуйка его не подводила.

***

В какой-то момент Нина стала неотъемлемой частью жизни «творческого объединения». Сначала навещать ее приходили только Холмс со Шляпником и иногда — Док; их визиты, правда, были не больно продуктивными: они просто неловко сидели в кресле у постели, иногда встречаясь с Ниной взглядом. Больничный психолог прогресса не добилась. Все ее увещевания увенчались лишь тем, что взгляд Нины — единственное, что в ней менялось — стал чуть более злым, чем грустно-отстраненным. А потом вызвалась ее проведать Лина. Те, кто знакомы с этой девушкой достаточно хорошо, признают: она разговорит и мертвого на любом из семи языков, которые знает, и даже на некоторых, которых не знает. Ей удавалось развести на слова даже Дока, когда тот обижался — те, кто знакомы с Доком достаточно хорошо, признают, что это главный показатель профессионализма. Если коротко, Лина была болтушкой, и ее эрудированность только добавляла тем, на которые она могла трындеть часами. Такой себе Нинин антипод. И ее вовсе не останавливало, что собеседница упорно делала вид, будто ее не слушает. — Холмс вообще идиот. Ты не смотри, что он строит из себя самого умного, по факту он просто такой же безнадежный, как и все мы. Нина медленно перевела на нее взгляд слегка приподняла бровь. Лина ощутила некоторое ликование и немного — волнение: от взгляда Нины проходил холодок. — Что? Это правда, поверь мне. Я уже год его знаю. Понимаешь, когда ты ребенок богатой семьи, у тебя нет возможности иметь много друзей, и ты вырастаешь во всех этих тепличных условиях, и в итоге тебе надоедает, и… получается такой себе Холмс. Ты ему нравишься, как ты уже, наверное, догадалась. Просто уведомляю, что он тебя никуда не отпустит теперь. А ты не захочешь уходить. Нина, как Лине показалось, слегка скептично выдохнула и отвернулась к уже до дыр изсмотренному окну. Не поверила, глупая.

***

Шляпник в основном наблюдал за Ниной из-за приоткрытой двери — неловко, будто боясь одним взглядом спровоцировать опять. — Чувствуешь вину? — спросил однажды Холмс, по своей привычке проигнорировав задумчивость собеседника. Конечно, Шляпник чувствовал, о чем вообще речь? Каждый раз, когда он видел Нину, задумчиво смотрящую в треклятое окно (даже когда оно было завешено шторами), он видел тот миллиметр, на который она успела оторваться от края крыши. — А при чем тут я? — ответил он тем не менее. Холмс посмотрел внимательно, но не возразил. Это было даже не намерение себя убить — она по-настоящему это сделала, и он просто остановил в процессе. И иногда он думал (и это, на самом деле, дилемма, которую вряд ли кто сможет когда-либо решить): какое он вообще имел право ей мешать? Возможно, стоило оставить ее, как она и просила? От чего она бежала, и спас ли он ее на самом деле? Ник попытался с ней заговорить лишь раз — очень неловкий, максимально странный. — Слушай, ты ведь… не злишься, правда? — начал он, садясь в освободившееся рядом с ее кроватью кресло. — Я хотел, как лучше. И все еще считаю, что сделал, как лучше. Ты уже увидела, нас шестеро, готовых тебе помочь — разве этого недостаточно? Мы ведь всегда здесь, просто скажи, что тебе… Нина даже на него не взглянула. Ник, так и не закончив предложение, встал и ушел.

***

Рыжая Нину кормила. Хоть врачи это и запрещали (строжайше, неоднократно), Рыжая постоянно таскала худой до уровня палки Нине всякую домашнюю еду, с испанским колоритом, острую — возможно, поэтому Нина и не ела. Правда, Рыжая и мертвого накормит, и пару раз Нина на нее даже отреагировала, попробовав кусочек (и опять после этого отвернувшись). Разговаривать с ней Рыжая не пыталась — предоставила это специалистам.

***

Когда сидеть с Ниной выпадало Харроу, он просто делал в ее палате домашнее задание. Ему было по большому счету все равно, что она думает, понимает ли его и слышит ли; но Лина за нее искренне переживала, а значит, Харроу автоматически тоже оказывался участен. И хотя взаимодействовать с Ниной Харроу попыток не предпринимал, несколько раз он заметил ее заинтересованный взгляд, направленный в его учебники. Попытки поймать этот взгляд не увенчивались успехом, и Лине он об этом не рассказывал, чтобы зря не обнадеживать.

***

Холмс нервно курил на ступенях больницы, накинув куртку поверх белого халата. Он, конечно, пытался делать вид, что не страдает от пагубных привычек, но «творческое объединение» явно уже тысячу лет как обо всем догадалось, а сейчас была не та ситуация, в которой стоило бегать и прятаться. — Нервничаешь? Он обернулся, изображая удивление, и театрально бросил окурок на асфальт. — Актер ты, — грустно засмеялась Лина, становясь рядом и застегивая пуговицы своего потертого пальто. Холмс, конечно, был только за то, чтобы она тут стояла. Возможно, ее присутствие было бы даже лучше сигарет для его морального здоровья. — Чего ты тут-то? — спросил он тем не менее. — Да так. Воздухом свежим подышать захотелось. Лина, разумеется, врала на голубом глазу, но что поделать — она еще не была готова быть искренней перед этим странным человеком без подводки издалека. — Ты заберешь ее к нам домой, — констатировала она, когда ее лимит молчания был исчерпан. Холмс кивнул. Смотреть ей в глаза не хотелось — он боялся в них увидеть то же, что и у Дока. — Ты же понимаешь, что просто не будет. Она явно… побитая. Ты понимаешь, в каком смысле я говорю. — Понимаю. — И на самом деле я чувствую, что, скорее всего, это битая затея. Она молчит уже две недели. И не ест почти. Если она умрет прямо у нас в квартире, будет… грустно. — Я понимаю. — Но ты, конечно, все равно хочешь ее забрать. Это и я понимаю. И… Эй, Холмс. — Лина с силой дернула его за плечо, поворачивая к себе. Холмс судорожно вздохнул, увидев, что она смотрит на него с решимостью и необъяснимой нежностью, которой только она, наверное, и обладала. — Я готова. Даже если Док не готов, а Ник ее боится — я готова всегда. Потому что вижу то же, что и ты. Мы ее не оставим. И улыбнулась, конечно.

***

А потом врачи сказали, что Нине можно ехать домой. Они, разумеется, не понимали, куда это — домой, но Холмс отреагировал настолько активно, что на вопросы никого не хватило. Пока Холмс занимался всей бумажной мишурой, Док имел серьезный профессиональный разговор с Нининым лечащим врачом. — Вы точно уверены, что это хорошая идея? — осторожно поинтересовался доктор, глядя на Дока поверх папки. Тот не ответил, промолчал — он был уверен, что идея какая угодно, только не хорошая, но произнести этого вслух не мог.

***

Когда Нине сообщили, что ее забирают, она впервые на памяти окружающих оживилась. В тот момент девушка начала слегка походить на сову (из-за волос и широко раскрытых глаз, вероятно), внезапно пойманную и совершенно потерявшую ориентацию в пространстве; Нина испуганно забилась в угол кровати, готовая закрываться руками. Врач и Холмс переглянулись, Док вздохнул. Он знал, что так просто дело не кончится, но с каждой секундой убеждался в своей правоте — вся эта затея была на редкость хреновой. Холмс тем временем аккуратным жестом показал им, что все под контролем, и спокойно подошел к кровати; смотря Нине в глаза, он сел у ее поджатых коленей и осторожно положил руку ей на плечо. — Солнце, ты чего? — тихо спросил он. — Не бойся. Ты всех нас знаешь. Никто не хочет тебе ничего плохого. Все будет в порядке, я обещаю. Если бы Нине было, куда отодвинуться — она бы точно отодвинулась, но вышло лишь сильнее прижаться спиной к стене. У нее сбилось дыхание, а тонкие пальцы судорожно сжимали простыни. Холмс ненавидел чувствовать себя беспомощным и не собирался сдаваться. В голове осталась только одна мысль и одно намерение — увести ее отсюда поскорее и забрать этот страх из ее глаз, чтобы она больше никогда так не пыталась увернуться от чьих бы то ни было прикосновений, а тем более — его (Холмс точно не привык, чтобы его боялись). — Я понимаю, что тебе здесь хорошо, но нельзя оставаться вечно. Обещаю, мы от тебя ничего не будем просить, ты можешь точно так же молчать, просто сейчас, пожалуйста, дай забрать тебя отсюда, пока это не сделал кто-то еще. Он сам не знал, зачем сказал последнюю фразу, — судя по всему, он просто произнес мысль, которая давно просилась быть высказанной, — а Нине от нее стало еще больше не по себе. — Не слушай его, — внезапно раздалось у Холмса за спиной. Лина сказала, что будет ждать у парадной двери — непонятно, как она оказалась там; но единственное, что имело значение — Нина смотрела на нее с надеждой, почти с доверием, и это было одновременно самое обнадеживающее и одновременно наименее Холмсу понятное. — Я же говорила, что он идиот, — усмехнулась Лина, присаживаясь у кровати на корточки. — Смысл в том, что тебе и вправду лучше поехать с нами. Я лично прослежу, чтобы тебя никто не трогал. Идет? Нина не кивнула, но заметно успокоилась. Она перестала прижиматься к стене и нервно терла ладони, как будто замерзла. — Ты правда боишься или притворяешься? Честное слово, это становится совсем уж странным. Если хочешь опять сигануть с крыши — так и скажи, не выпендривайся. На Дока обратились сразу четыре ошеломленных взгляда. Холмс почувствовал приступ чего-то, похожего на готовность убить лучшего друга вот прямо сейчас. — Что? Я правду сказал. Не моя вина, что ситуация такая мерзостная. Тут или честно, или никак. Наступила тишина. Нина молча повернулась на кровати и медленно, пошатываясь, встала.

***

В студии был бардак. Одежда жильцов квартиры была бессистемно покидана то тут, то там — платья, рубашки, свитера, куртки, все это плавной дорожкой, становившейся плотнее, вело к открытому шкафу; нотные листы и от руки написанные тексты песен устилали пол с ними наравне. У «творческого объединения» выдался тяжелый месяц: по мере прихода популярности занятость во всяких клубешниках и прочих местах, где разрешалось играть музыку, росла, и времени на уборку в доме становилось все меньше. На журнальном столике помещался теперь ватман, вылезающий за края, на который Рыжая периодически записывала варианты мест для заработка с соответственными подписями: желательно поучаствовать или можно откосить, платят едой или реальными деньгами, публика будет слушать или галдеть, заглатывая беседу вместе с пивом. Пахло кофе, деревом и стиральным порошком. Нина, укутанная в свитер Холмса, посреди всего этого казалась немного неуместной — слишком беззащитной, что ли. Как будто ее стоило бы поместить под стеклянный колпак, чтобы защитить от пыли и грязи. Она любопытно оглядывалась по сторонам, явно цепляясь взглядом за музыкальные инструменты и книги на полках. Впрочем, к действиям, проводимым над собой, она опять стала инертна — спокойно дала переодеть себя медсестрам и совершенно без сопротивления вышла на улицу. Трепетнее всех, конечно, относился к ней Холмс. Каждую секунду он норовил придержать Нину под руку, не дать упасть, защитить от прохожего, зацепившего плечом; таким никто из друзей его еще не видел и вряд ли ожидал увидеть, а он… ну, он и не надеялся таким стать и сам себя пугался. Впрочем, если бы Док был в таким же состоянии при их первой встрече, Холмс вел бы себя точно так же — по крайней мере, он был в этом полностью уверен. Первым делом Нину взяла в свои руки Рыжая, поставив перед ней тарелку, на которую наложила понемногу всего съестного, что было в доме — от колбасок до вареной картошки. — Ешь. Без уверток. Холмс хотел возразить, но Рыжая просто подняла вверх указательный палец. Она в ту секунду была очень похожа на надзирательницу в тюрьме, но если бы кто-то из окружающих об этом пошутил — получил бы по лбу скалкой. Нина, впрочем, авторитет Рыжей в плане еды не очень-то признавала. Она сидела на стуле, поджав ноги под себя и опершись щекой о кулак; финт с выбором еды не проканал — ее не привлекало ничего из располагавшегося на тарелке. Рыжую отпустило довольно быстро — помешанной она, в отличие от некоторых, не была; а вот Док показательно вздыхал вместо того, чтобы, как остальные, пойти заниматься своими делами вроде учебы или репетиций. Холмс Дока на самом деле любил — всем сердцем, искренне, но в последние пару недель все чаще начинал на него злиться, чего в себе терпеть ненавидел, потому что в моменты злости напоминал отца. Постелить Нине было решено в студии: она явно не была готова делить с кем-то личное пространство, а девушки боялись, что будут вызывать у неё лишнюю неловкость. Нина не выказывала никакой враждебности, но и благодарности тоже особо не проявляла. Холмс пытался убедить себя, что причиной служит всего лишь её психологическая травма, которая, без сомнения, имела место быть, а не живущее у неё внутри желание всё-таки закончить начатое. Впрочем, Нина с ними пошла — это уже достижение.

***

Перед сном Док впервые взял на себя роль Нининого лечащего врача. Предварительно выгнав всех в другую комнату, он повернулся к Нине и коротко бросил ей «раздевайся» — и запоздало понял, насколько ужасно это прозвучало. Нина если и уловила что-то неправильное, то не показала виду — сидела, уткнувшись лбом в спинку дивана, как и последние пару часов. — Слушай, давай без этого. Сейчас я врач, можешь не стесняться. Нина медленно повернула к нему голову. Из всех присутствующих Дока она явно воспринимала хуже всего — чувствовала его отношение. — Давай. Ты же хочешь, чтобы твоя рука двигалась? Мне нужно натереть мазью и сменить перевязку. И скажи спасибо, что тебе ещё пока не надо делать упражнения. Нина послала ему последний исполненный презрения взгляд и спокойно стянула свитер, грудь под которым была перевязана внушительным слоем бинтов. Док мог только представить, насколько ей было больно, когда он снимал перевязку с кожи и наносил лекарство почти на живое; но Нина сносила все молча и недвижимо, как статуя, и ему не хотелось видеть её выражение лица в те моменты. Он с ужасом заметил, что медленно, потихоньку начинал чувствовать что-то вроде сострадания.

***

— Это капец какой-то, — сказал Док, входя в коридор, ведущий к жилым комнатам. Он знал, что все это время под дверью пытались вести себя тихо остальные; явно силились услышать крики, которых, ко всеобщему удивлению, не было. — Что? — нетерпеливо спросил Холмс за всех. — Вы бы видели её руки. И спину. И вообще все. Я такого количества шрамов даже в кино не видел. Её или колотили всю жизнь, или она не в первый раз уже пробует такие эксперименты на грани фола, или, что вероятно, и то, и другое. Все замолчали. Лина посмотрела на Холмса — многозначительно так, с подтекстом, понятным только им двоим. Легко точно не будет.

***

Так вышло, что все пытались делать вид, будто Нины в доме нет. Она была тут только пару часов, а жизнь уже текла почти своим чередом, правда, в студию без необходимости старались не соваться; учащиеся учились в кухне, репетиции пока отложили. Спать пошли рано. Холмс попытался спросить у Нины, не нужно ли ей чего, но ответа, конечно, не получил. Когда Рыжая перед сном вышла в кухню, чтобы выпить таблетки, она услышала доносящийся из комнаты тихий звук растираемых ладоней и сбившееся дыхание. — Вот я дырявая голова, — по-матерински посетовала Рыжая, укрывая Нину вторым одеялом. — Могла бы и догадаться, что тебе будет маловато летнего… тьфу. В следующий раз, когда что-то будет не так, ты… сигнализируй, что ли. Нина еле заметно кивнула.

***

А ночью их разбудил крик. Не очень громкий, приглушенный, но отчаянный. Первыми вбежавшие в студию девушки увидели Нину, сбившуюся комком в углу дивана; одеяло, которым она укрывалась, упало на пол, а сама девушка обнимала себя руками и уже просто тихо всхлипывала. Когда Нину разбудили, она схватилась за ближайшего человека, которым оказался Холмс, как за спасательный круг, и не отпускала до самого утра. Она ничего не говорила, ничего не делала, просто держалась за него и явно старалась дышать как можно спокойнее, будто хотела прикинуться мертвой; а Холмс просто держал ее, гладил по волосам, не подавал виду, что спина уже затекла. В конце концов ему просто пришлось встать — когда настало время готовить завтрак (все приемы пищи кроме него готовила Рыжая, но по утрам ей давали поспать и устраивали своеобразные дежурства). Нина явно не хотела его отпускать, но в итоге опять напустила на себя отстраненность и села, уткнувшись лицом в обивку дивана.

***

— Просто не будет, — напомнила Лина, присаживаясь рядом с Холмсом на стул. Тот лишь задумчиво отхлебнул кофе, и она прислонилась лбом к его плечу — совершенно дружеский жест поддержки, без подтекста: с Холмсом вообще границы между романтическим и дружеским каким-то образом стирались. — Как ты? — Бывало и получше. — Он отхлебнул еще кофе и продолжил: — Она совсем не спала после этого. Только вцепилась в меня и все. Даже не шевельнулась. Что у нее вообще в голове происходит? — Не всем же нужно постоянно трещать, как нам с тобой. — Да, но не до такой же степени. Просто… понимаешь, мне кажется, что с каждой секундой такого молчания она для мира все больше теряется. Уходит в себя и все. — Мы не можем знать, на самом деле, что по-настоящему творится. Может, она сбежала из церкви и у нее обет молчания. — И ее в церкви до полусмерти… изожгли? — Ну мало ли. Не знаешь, церковь нигде поблизости в последнее время не горела? — Не-а. За последние пару недель вообще единственный зафиксированный пожар — в лесу. И из пострадавших там только лесник, который огонь затушить попытался. — Даже не буду спрашивать, откуда ты это знаешь. Ну, может, она шла в свою церковь и мимо пожара проходила, тоже попыталась помочь и… — И поэтому сказала Нику, что никогда не знала людей? «Никого». Что это вообще значит? — Понятия не имею. Может, она как… не знаю, «Одиннадцать» из «Странных дел». — А может, вам стоит перестать строить теории заговора и отдать ее органам опеки. Док спокойно прошел к холодильнику и достал оттуда очередной злаковый батончик, которые всегда ел по утрам. Лина закатила глаза. — Не заставляй меня повторять одно и то же, — угрюмо ответил Холмс. — Этого не будет. До выяснения всех обстоятельств, по крайней мере. — Флаг в руки, — спокойно пожал плечами.

***

Репетировать, кроме студии, было негде — звукоизоляция была только здесь. — Ты не против музыки, солнце? — усмехнулся Холмс, потрепав ее по волосам. После этой бессонной ночи Нина вроде как к нему даже потеплела и стала смотреть так же, как и на Лину — с доверием. К Рыжей и Харроу она относилась нейтрально, к Нику и Доку — слегка враждебно, к первому меньше, ко второму — больше. Ник волновался, конечно, но уже смирился — или просто сделал вид. На вопрос она еле заметно двинула головой, и это было принято как одобрение. Спокойно взялись за инструменты, попробовали сыграть что-нибудь из старого. На повестке дня было две новых песни для выступления через неделю. Все были заняты, о Нине вскоре почти забыли. Только Ник, который боялся находиться с ней в одной комнате, периодически робко на девушку поглядывал, при этом отвлекаясь от нот и получая за это нагоняй от остальных. Не то, чтобы к нему относились, как ко младшему и во всем виноватому — Ника «творческое объединение» любило и принимало, как своего, но в общем деле поблажек ему давать не собирались — тем более, что на нем была гитара, солирующий инструмент, все дела. Но несмотря на все это Шляпник готов был поклясться, что кое-что заметил.

***

— Вы видели ее пальцы? — спросил он, когда все покинули студию. До конца репетиции Ник еле досидел — от собственного наблюдения у него внутри почему-то все кипело. Док пожал плечами: — Я видел. Такие же, как и все остальное — шрамированные. — Не употребляй это слово больше никогда, пожалуйста, — попросил Холмс. — Почему спрашиваешь? — Она явно играет на гитаре. Причем давно. Она повторяла все мои действия правой руки, причем тоже правой — ну, левша, видимо, это не важно. Смысл в том, что… — Мы знаем, что она не как «Одиннадцать» из «Странных дел», — закончил Холмс. — Или, по крайней мере, не похожа.

***

Шляпник вздохнул и сел рядом с Ниной на диван. Она в его присутствии явно напрягалась, и с каждой секундой росло желание просто уйти — не так ему и нужно ее доверие, верно? Но сейчас сдавать назад было поздно и в принципе нельзя — возможно, это был их шанс и ниточка, чтобы зацепиться. — Я тут заметил, что у тебя очень музыкальные руки. Давно играешь? — Нина, конечно, молчала, и он продолжил: — Я вот — уже восемь лет. Даже не помню, как и почему начал. Мама Марина — ну, моя приемная мама, наняла мне учителя, правда, я понятия не имею, что ее сподвигло, потому что она не считает музыку достойным занятием. Но мне нравится. Это как способ самовыражения, что ли. Он взял в руки гитару, которую до этого положил на диван рядом с собой, и проверил, настроена ли она — только для виду, конечно, ведь прекрасно знал, что настраивал ее полчаса назад. Потом вздохнул и как бы невзначай начал наигрывать — просто так, что в голову взбредет из давно выученных этюдов. Периферическим зрением старался следить за движениями Нининых пальцев — и видел, что она повторяет мелодию, выстукивая перебор у себя на колене. — Ты знаешь все эти вещи, — констатировал Шляпник почти с радостью. — Хочешь? — протянул ей гитару. И Нина впервые за это время на него посмотрела — к его удивлению, без оттенка ненависти. Тогда она сделала нечто еще более удивительное — подняла левую ладонь в воздух и поместила горизонтально на уровне своих глаз. Рука тряслась так сильно, что страшно было смотреть, и Нина просто взяла свою левую ладонь правой и прижала к груди. Ник не знал, как реагировать. — Тебе… больно, наверное. Ты пьешь что-нибудь, чтобы стало полегче? — Нина кивнула, и хоть в ее взгляде еще оставалось что-то волчье, это уже даже походило на беседу. — Помогает? Ну, конечно… Я когда-то сломал ногу — так мне никакие обезболивающие помочь не могли. То есть, у тебя ничего не сломано, но думаю, что это похожий случай. Она легонько дернула уголком губ, будто ухмыляясь. Ну, уже хорошо. И тогда Ник просто продолжил играть, а она просто продолжила слушать. Периодически глаза Нины, поспавшей за последнюю неделю лишь несколько нервных часов, механически закрывались, и она явно силой вырывала себя из сна; Шляпник ее понимал — если бы во сне к нему приходило что-то, что заставляет кричать и сбиваться в комок, он бы тоже не хотел засыпать. Холмс смотрел на это через щель в двери и облегченно улыбался. Просто не было, но хотя бы просто было.

***

На следующий после этого день Харроу просто умостился на одной из «веток» дивана, не занятой Ниной, чтобы в очередной раз засесть за книги. Девушка его совершенно не смущала с самого начала, и сейчас он был единственным, кто свой налаженный жизненный ритм из-за нее вообще не менял — потому что не хотел и не видел причины. Удовольствие Харроу получал от многого, но наибольшее — от древнегреческого, конечно. Ему все это до чертиков нравилось — грамматика, идиомы, которые в наше время используют только когда хотят показаться умнее, чем есть на самом деле; но еще больше нравилось изучать то, как говорили тогда, и намного больше понимать тем самым о том, как говорят сегодня. Харроу чувствовал, как заброшенные, почти никому не нужные в полном виде языки находят в нем своего друга и хозяина, открываются ему, играют новыми красками, а как награду за старания дают новое видение каждого предложения, которое он находит вокруг себя. Слова и их значения были для Харроу интереснее, чем кино и даже чем посыл, с которым они сказаны. А Нина совершенно не прикрыто палила ему в учебники, как и раньше, в больнице. Харроу старался это игнорировать — сделать-то с этим ничего нельзя, смотрит и смотрит, на здоровье. Правда, она вряд ли что-то там понимала — это была середина второй части учебника, и страницы пестрили незнакомыми умными словами. Тем не менее, Нина явно читала, — возможно, пытаясь тем самым загладить недостаток вербальной коммуникации, — а Харроу делал вид, что этого не видит, до момента, когда перевернул страницу на полностью древнегреческий текст. Нина нахмурилась — как всегда, приуменьшенно, но для себя — чрезвычайно ярко. Харроу на минуту завис, думая, что делать. — Эй, — Нина повернула к нему голову; он протянул ей ещё одну книгу со стола — первую часть того же учебника. — Держи. Хорошее пособие, понятное. Я их много видел, поверь — это не хуже многих. Нина продолжила на него смотреть выпытывающе, будто искала подвох, а потом всё-таки протянула руку.

***

— Теперь она читает, — вздохнула Лина. Холмс вздохнул тоже и приобнял её. Нина смотрела в книгу уже четвёртый час. Это был прогресс, конечно — какое-то взаимодействие с окружающим миром; но «творческое объединение» и в первую очередь Рыжая предпочли бы, чтобы она поела. Через некоторое время, когда Холмс проходил в кухню, он впервые увидел, что Нина встала. Ноги все ещё не совсем твёрдо держали её, и ей было ещё труднее под весом наброшенного на плечи одеяла — в студии было довольно холодно, потому что это большое помещение обогревалось только одной батареей. Девушка стояла у книжного шкафа, придерживаясь за полку, и явно выбирала, что бы почитать следующим. Холмс не хотел её пугать, но она заметила его сама. Замерла, широко раскрыла глаза, будто делала что-то постыдное; Холмс успокоительно протянул руки. — Все хорошо, солнце. Бери, что понравится. Ты хочешь есть? Нина мотнула головой, и он вышел, пытаясь себя успокоить — ничего сверхъестественного не произошло.

***

И тогда Нина стала читать. Она делала это постоянно, дни и ночи напролет, с необычайной быстротой — глотала толстенные тома за часы, будто превышая человеческие рекорды по скорости чтения. — Может, она просто пролистывает и картинки разглядывает? — предположил однажды Док, но, конечно же, сразу понял, что не прав — по ее осмысленному взгляду сложно было подумать подобное. Иногда она пила, но ни разу за эти несколько дней, которые скоро сложились в неделю, не поела и никогда не спала. Каждый вечер Док обрабатывал ее ожог; Нина начинала делать какие-то простые упражнения для приведения мышц в тонус. Это все должно было быть безумно больно, но она упорно молчала. Сборища в студии становились все более частым и частым явлением — Нины стеснялись все меньше, она была чем-то средним между любимым питомцем и мебелью. Харроу и Ник делали уроки, сидя с ней рядом, и иногда давали ей свои учебники — почему нет, в конце концов. Она читала — правда, вежливо в меру своих возможностей отказалась от математики, физики и химии. Шляпник иногда играл ей на гитаре — видел, что ей нравится; Лина в свободное время садилась и начинала втирать свои офигительные истории, иногда ненароком съезжая на французкий или немецкий (и быстро возвращая себя назад, хоть Нина и не возражала). Рыжая регулярно переодевала в свои же вещи и с завидным упорством пыталась накормить. Она ничего не имела против репетиций, общих посиделок, разговоров, поэтических чтений, просмотров сериалов — и с какого-то момента стало казаться, будто она тоже хочет участвовать в них со всеми наравне. Она смотрела на всех окружающих в детским любопытством, уже не с той жуткой внутренней пустотой — и Холмс воспринимал это как победу, огромную и самую главную.  — Алис, может, хочешь с нами в «крокодила»? Ты должна быть профи, — пошутила однажды Рыжая. Все замолчали — не хотели поддерживать, ждали реакции. Нина не привыкла отзываться на это имя, поэтому среагировала не сразу. Вопрос явно застал ее врасплох — она неловко застыла, как в тот раз около книжного шкафа. — Давай, правда. А то все сидишь и сидишь, — неожиданно поддержал Харроу. К ним присоединились остальные. Они и не ожидали, что Нина согласится, но через полминуты таких уговоров она и вправду встала — уже увереннее, чем раньше, но еще не так твердо, как хотелось бы. Она встала на середину комнаты около журнального столика и ждала дальнейших указаний. Лина улыбнулась, встала и наклонилась к ее уху (оказалось, что Нина ниже нее на полголовы). Лина договорила, и Нина широко раскрыла глаза; повернулась к Лине и уж очень театрально нахмурилась. — Тебе не нравится? — попыталась угадать Лина. — Ну прости, если слово «интимность» кажется тебе неприличным. Нина на пару секунд замерла, растерянно глядя на нее, а потом внезапно рассмеялась. Смех у нее был на удивление обычный, такой же, как у всех девочек — переливистый, звонкий, и ничто в тот момент не выказывало всего того, что с ней происходило в последний месяц или даже дольше. И все остальные засмеялись тоже — непонятно даже, отчего. Просто Нина вела себя почти нормально, и это было настолько правильно и естественно, что было достойно и слез, и смеха.

***

Пару дней спустя Нина стала спокойно передвигаться по квартире. Иногда она входила в кухню и смотрела в окно там (когда Холмс застал ее там впервые среди ночи, он чуть не перекрестился); сидела за столом, когда кто-то завтракал — просто смотрела, видимо, стараясь быть причастной ко всеобщей жизни, но не соблазняясь сама. Однажды Рыжая увидела ее в коридоре, ведущему к двум жилым комнатам — Нина, по своему обычаю, притворилась мертвой, на что Рыжая рассмеялась и провела ей короткую экскурсию: — Здесь живут наши мужчины. Сюда лучше не входить — легенда гласит, что там после темноты селится горный тролль… — Она хихикнула — это, видимо, была инсайдерская шутка, которую Нина пока не могла понять. — А это наша с Линой комната. Сюда можешь приходить в любое время дня и ночи, если тебе что-то понадобится. И Нина, что интересно, советом воспользовалась — одной ночью тихо, без стука вошла к спящим Лине и Рыжей и, минуя кровати, подошла к цветнику у них на подоконнике. Когда девушки проснулись, они могли лицезреть Нину, с сосредоточенным видом поливающую их цветы водой из трехлитровой банки. Но любимым местом Нины стал подоконник в студии — прямо рядом с фикусом, который за это время разросся до размеров небольшого деревца. Она сидела, повернувшись к нему, с закрытыми глазами; иногда касалась пальцами его листьев, и это выглядело очень жутко со стороны. Через пару дней цветы из девичьей комнаты перенесли на этот же подоконник — Нина выглядела почти счастливой и теперь сидела рядом с ними почти не отходя. Домочадцы беспокоились все больше и больше. Время шло, а Нина все не ела и все не засыпала. Док предполагал, что на самом деле она подъедает у них за спиной и спит, когда никто не видит, но лишь из вредности: даже он понимал, что сложно было бы под таким надзором поспать и остаться незамеченной, а подворовывать еду ей просто не было смысла — Рыжая готова была кормить ее за двоих. Самыми беспомощными выглядели Лина и Холмс: они волновались за нее больше всех, а Нина это чувствовала и больше всех к ним тянулась. Это помогало мало — они чувствовали себя, как родители, чей смертельно больной ребенок ластился к ним, но не делал ничего, чтобы себе помочь. Лина не выдержала первой. Когда две с половиной недели спустя Нина на очередное предложение поесть лишь легко мотнула головой, она просто расплакалась, еле успев отвернуться. Холмс, который уже сидел в столовой, испуганно посмотрел на нее, потом на Нину, которая мало что понимала и лишь таращилась, как всегда. Потом встал и просто Лину обнял, стараясь не смотреть Нине в глаза. Нина молча встала и прошла в кухню.

***

Остаток дня девушка явно показывала, что ей стыдно. И хоть Лина вовсе на нее не злилась, виду старалась не подавать — такая себе родительская уловка: она поняла, что стыд — единственный мотиватор, который на данном этапе на Нину работает, и таким образом заставила ту поесть аж дважды. Правда, за ужином Нина не съела почти ничего. Она, очевидно, пыталась — ковыряла макароны ложкой, иногда отправляя немного в рот; но с каждой секундой она будто больше зеленела, ей становилось почти физически плохо, и через полчаса такой пытки Лина самолично ее отпустила, крепко обняв. — Что это за болезнь такая? — скорее риторически спросила она, и Холмс жестом удержал Дока от реплики в духе «воспаление хитрости».

***

— Эй, солнце. Холмс тихо прошел в студию и остановился напротив Нины. Она стояла у книжного шкафа, выбирая себе очередную книгу, но, увидев Холмса, оторвалась от своего занятия и села на диван, будто пытаясь принять более уверенную позицию или, наоборот, показаться еще ниже. Приходу Холмса девушка всегда радовалась. Он не говорил с ней много, как обычно, но готов был подарить ей столько времени молчания, сколько ей было нужно — и за это она ценила его еще больше остальных. Вот и сейчас она смотрела на него внимательно, ожидая, что он скажет. Нина была в душе убеждена, что Холмс тоже на нее злится — вместе с Линой, автоматически; уже предвкушала своеобразный «нагоняй» — а любой укор сейчас для нее стократно увеличивался. Холмс это чувствовал, поэтому положил руку ей на согнутое колено, чтобы показать, что с миром. Она выдохнула с облегчением — или, может, ему показалось. — Я правда очень ценю то, что ты сегодня сделала для Лины. Она очень волнуется, и… ну, ты и сама видела. — Помолчал, подбирая слова. — Слушай, я не знаю, что с тобой случилось и почему тебе так сложно… все это. Есть, говорить, вообще. Я просто хочу, чтобы ты знала — если ты расскажешь, будет больше возможностей решить твою проблему… «Совет прими наш мудрый пятикратно: здесь пять голов, в них — пять умов. Понятно?» — процитировал сходу. Нина улыбнулась — он не так давно заметил, что цитаты из Шекспира ее радовали. — Тебе это уже говорили не раз, но просто… сама понимаешь, нам за тебя страшно. А ты еще и не спишь… ну, хотя это понятно. — Замолчал. Проблема Нининого сна беспокоила его даже больше, чем еда, потому что как ее решить было абсолютно не ясно. Внезапно он поднялся и подошел к книжному шкафу, быстро нашел в нем то, что хотел, и вернулся обратно. С улыбкой показал Нине обложку, на которой угловатым шрифтом было написано название. — Это моя книга, в подростковом возрасте ее обрел и до сих пор храню. Люблю очень. Слушай, давай так. — Холмс открыл книгу на первой странице. — Я буду читать тебе вслух. Если тебе не понравится, ты меня остановишь. Это, конечно, была уловка — он надеялся, что под звук его голоса Нина уснет. Та недоверчиво на него глянула, но все-таки села поудобнее, опершись лбом о спинку дивана. Холмс выдержал паузу, пробежался взглядом по первой странице и начал (искренне надеясь, что это сработает, как можно более размеренно и тихо, как родители когда-то в детстве): — «На улице Красных Зорь появилось странное объявление: небольшой, серой бумаги листок, прибитый к облупленной стене пустынного дома. Корреспондент американской газеты Арчибальд Скайльс, проходя мимо…» — «…увидел стоявшую перед объявлением босую молодую женщину в ситцевом опрятном платье; она читала, шевеля губами. Усталое и милое лицо ее не выражало удивления, — глаза были равнодушные, синие, с сумасшедшинкой». Холмс ошарашенно оторвался от книги. Голос Нины звучал немного сипло, слабо — оно и неудивительно, после месяца молчания. Она тоже на него посмотрела — слегка виновато, поджав уголок губ. — «Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла с тротуара корзинку с зеленью и пошла через улицу. Объявление…» — Это у тебя кнопка «вкл.» такая или что?.. Нина мотнула головой. — Я тоже люблю эту книгу. Холмс молча взял ее за руку и потянул за собой в кухню.