Видеть цветные сны

— Ну что, мамкин кулхацкер, грохнул мне хард, да? Денис, вжав голову в плечи, кивнул. Олег, подумав секунду, выдал протяжный вопль, навроде того, что издают по утрам голодные кошки — просто не нашлось в голове достаточно выразительных ругательств. — Ну хрена ли ты орёшь, Олежа? Что у тебя такого важного там было – три гигабайта порно? Так ты серьёзный женатый человек теперь. У меня, кстати, полкило твоих старых флэшек лежит, может, глянешь, чего там на них осталось? …И до двух часов ночи они восторженно копались в этой свалке оцифрованный воспоминаний, в этой круговерти пиксельных лиц; прожит целый кусок насыщенной жизни, а веса в нём – кусок пластика и две микросхемы. — Удаляем, нет? — Ты охуел!? Мы же эту песню пьяные написали, тогда, у Миши на кухне, ни за что! И снова, снова – а ты помнишь эту поездку в Брест? а ты помнишь эту рыбалку под Логойском? да это же Кирилл-сука-сто-баксов-не вернул! Фото, фото, обрывки текстов; звон стаканов и гудение похмельной башки – смешная, полупьяная, полная забытых уже людей, такая непонятная жизнь, определённо заслуживающая того, чтобы просто быть. — Подожди, – Денис нахмурился, подведя курсор к папке с лаконичным названием «тот август». – Это точно что-то твоё. Олег придержал его руку на мышке. Твоё – не то слово. — Точно поговорить не хочешь? — Денис, отвали. Больше года прошло. Это был их обычный разговор на тему «Мне не нужен психотерапевт». — Да? – Денис иронично склонил голову набок. — Знаешь, Владка тут недавно радовалась, что ты наконец-то слез со снотворного. Я зассал ей сказать, что ты просто начал свои таблетосы прятать. Никаких проблем, да, Олежа? Очень хотелось бы отделаться расхожей фразой, мол, ты не поймёшь. Никто бы не понял. Никто бы не понял, зачем он тогда бегал по враждебному Питеру – слишком большому теперь для него одного, шарахаясь от распахнутых беззубыми пастями арок, как он искал его, своего повелителя всех мёртвых, по всем углам и подворотням, пока не иссякли силы... Как он по крупицам собирал его образ заново; Рома в шутку нарисовал пальцем несколько черепов на запотевшем оконном стекле – дохнёшь, и пустые глазницы заплачут длинными кривыми дорожками. Олег очень точно помнил свой первый кувырок в это туда, которому он до сих пор страшился подобрать название, помнил, как какой-то вялый скучный сон вдруг пошёл трещинами и тихо осыпался, как мир раздался во все стороны, уравновесился, стал осязаемым и подробным. И вырывающая душу тоска вдруг смягчилась. И как он наконец-то понял, что такое душа, как он прикоснулся к ней, развёрстой, кровоточащей, истаивая в невесомости; как бросился вниз, в лавину света, кипящие потоки, бурное течение подхватило, швыряло, как утлую лодчонку, пока не выкинуло, наконец, к ногам... Он искал – и обрёл его, на зыбкой границе между полусном и безумием.