Видеть цветные сны

Долгие годы Олегу с нестабильной периодичностью снился один и тот же сон. В сопливом детстве, когда исследовательский интерес легко перекрывал инстинкт самосохранения, он все лето с пацанами летал туда-сюда на «тарзанке» над притоком Западной Двины. Влажная глушь поступающего леса, полузаброшенная станица невдалеке – такой вот филиал мальчишеского рая. Разбежишься, упруго спружинит под ногами земля – и полоска берега покато уходит вниз, отступая перед водной гладью. Долгую секунду сердце обрывалось, но потом затапливал всё тело искристый восторг чистого парения с обрывом в холодную воду… Крутой обрывистый берег, само собой, прилагался. Что? – спрашивал он себя перед выступлением, когда от мандража не мог удержать бутылку с водой в руках. Что ты видишь в этой толпе? Обманчиво спокойная поверхность воды, за секунду до того, как взорваться под твоими ногами колкими брызгами. Выдыхаю. Теперь не страшно. Примерно в том же сопливом возрасте он побывал в том самом, даже в глубине сознания никак не называемом нигде. …Стандартная сюрреалистичная кутерьма рассыпалась в хлам, расползаясь кривыми трещинами, шорох и бубнящий шепот бурлил, разрастаясь до невыносимого гула, распадался на отдельные голоса. Осколки лживого мира сыпались на Олега, замыкая его в ловушку, он уже не чаял вырваться – и тут вязкая тьма треснула, ударив напоследок ослепительной вспышкой. Он сидел на корточках, окруженный тяжелой, как застойный воздух, тишиной, всё ещё ощущая себе центральной осью бешено крутящейся центрифуги. Распрямился. Блочные пятиэтажки слепо таращились на него зияющими провалами глаз-бойниц, серые стены, перечеркнутые изломами голых веток. Он машинально выхватил взглядом кривую надпись на стене: «РАЗ ДВА ФРЕДДИ ЗАБЕРЕТ ТЕБЯ» Олег похолодел. Допустим, в туалет по ночам он ходил уже без фонарика, но всё ещё – с беззащитно выставленными руками, осторожно ощупывая окружающий мир на достоверность. Родители в это же время свистящим шёпотом начинали выяснять, в чью же именно голову пришла чудная мысль познакомить сына с волшебным миром улицы Вязов. Он не хотел, но слова сами вспыхивали, словно выжженные на изнанке черепа. ТРИ ЧЕТЫРЕ ЗАПИРАЙТЕ ДВЕРЬ В КВАРТИРЕ Какой-то мучительный спазм взметнулся от диафрагмы до самого горла, Олега повело влево и вниз, он с размаху ударился коленями и локтями в пыльную землю, сжался в комок… И тут страх исчез. Одновременно этим пришёл звук. Всё те же мёртвые остовы человеческих жилищ, переплетения ржавых труб, серый бетон, серый не как цвет, но как отсутствие цвета. Но за осязаемой плотностью типовой советской застройки угадывалось что-то эфемерное, растворённое в воздухе. Узнавание? Принятие? Олега ещё не раз перекрутит и вывернет наизнанку, он ещё не раз будет заливаться рычащим плачем в бессильной злобе на того, чья рука, раз за разом, забавляясь, будет то швырять его в этот омут, то выдергивать, он ещё узнает в полной мере, что это такое – неотвратимость. Но пока этот мир шизофреничной Фата-Морганы спокоен. Он бредет по пустой улице, стараясь не смотреть на сеть труб, опутавших город, но никак не отделаться от мысли, что это – ржавые вены этого города, которые с натужным звуком гоняют мутную, покрытую бензиновой пленкой кровь, что тихий аритмичный свист ветра в разбитых окнах – его тяжелое дыхание. Он бредет, невольно подстраивая свой шаг под считалку, слова которой гулко падают в его голове. ПЯТЬ ШЕСТЬ ФРЕДДИ ХОЧЕТ ВСЕХ ВАС СЪЕСТЬ Парадоксальным образом это успокаивает. Он бредет и равнодушно тасует в картотеке своей памяти проплывающие мимо здания. Это красивая старая аптека на проспекте Фрунзе, сейчас там продуктовый. Это детский сад, смеющийся папа возил его туда на санках, а совсем маленький Олег смотрел на проезжающие мимо толстые трамвайчики, мигающие маршрутными огнями. Ему приятно было думать, что они подмигивают именно ему, и он подмигивал в ответ. Потом садик перевели в новое здание. На секунду остановился возле деревянного домика – облезшая голубая калитка, ведь никто не красит её заботливой рукой, пустые окна наспех заколочены уже сгнившими досками. Вслед за бабушкой угас и свет в этом доме. Этот когда-то величественное здание с колоннами – дом творчества из другого города, в котором они когда-то были с мамой на выставке. Кажется, он был меньше, и лепнина не такая замысловатая, но здесь это не имеет значения. Здесь он именно такой, каким Олег его запомнил и представлял, каким он уже появлялся в его сновидениях. Они все канули в небытие – канули, чтобы появиться здесь, в этом городе, который собран из его снов, как из лоскутков. …Комок стремительного шороха прокатился в метре от него. Олег вздрогнул, обернулся. Из-под дренажной трубы вылезла Шурка, запрыгнула на металлическое колено и принялась меланхолично вылизываться. — Шурка, какого черта… Иди сюда! Обычно покладистая и ласковая кошка никак не отреагировала не его призыв, спрыгнула, и побежала куда-то между домов. Олег с нарастающим чувством тревоги смотрел ей вслед. Он не мог объяснить, откуда на него снизошло это знание, но её здесь быть не должно. Здесь никого не должно быть, кроме него. Он мчался мимо складов и гаражей так быстро, что они сливались с сплошное грязно-серое пятно, мучимый панической мыслью: догнать! только бы догнать, забрать её с собой, ей нельзя здесь оставаться! Свернув, Олег неожиданно выбежал на пустырь, густо заросший сухим бурьяном, и недоуменно заозирался. Он готов был поклясться, что это копия заднего участка за дачей, возле канала. Вот и канал, вот два дуба, посаженных ещё дедом. Вот только дачи не было – одна дикая трава, и небольшая яма с горкой земли, возле которой спокойно уселась Шура. Олег облегченно вздохнул и направился к ней. СЕМЬ ВОСЕМЬ КТО-ТО К ВАМ ПРИДЁТ БЕЗ СПРОСУ Он дышит, будто пробежал марафон, подушка и одеяло мокры насквозь. Шура недовольно смотрит на него из изножья кровати. Олег обессилено откидывается назад. Ты открываешь глаза – и сон такой яркий, что только закрой их, и можно будет его досмотреть. Через час уже цепляешься за обрывки. Через неделю даже не вспомнишь, Олег знает это. И ещё он знает, что это не сон.