А ведь птицы как люди. Или люди как птицы?

Иногда я смотрю на пустую клетку, которая до сих пор висит на стене, и думаю: когда я впустил их в свою жизнь? Не птиц - эти со мной уже давно. Я о том, когда я впустил этот ритуал: найти раненую птицу и ждать, что рядом появится человек, похожий на неё. Когда же Истрии людей начали лечить меня также, как я лечил этих крылатых созданий.  Ведь я не всегда их собирал. Сначала я просто смотрел. Мне было пять лет, когда я впервые задал себе этот вопрос. Мы стояли на кладбище. Все вокруг плакали. Я не понимал, почему мама лежит в том ящике и не просыпается. Отец держал меня за плечо, и его рука дрожала. Эта картина была непосильна для маленького мальчика.  Слишком много эмоций, слишком много вопросов, поэтому, стараясь просто отвести взгляд я заметил их. Чёрные, быстрые, они кружили над нами, улетая и возвращаясь. Поражаясь их грациозность я задумался: Ведь не может же моя мама, которая всю жизнь мечтала пархать на сцене просто остаться в том ящике. Она бы никогда не хотела для себя такого. Быть может она уже не там и стала тем вороном в метре от нас или той синицей, что сидела на дереве, когда мы заходили.   Слишком много вопросов, слишком много эмоций. А может, птицы - это люди, которые уже умеют летать? Или люди - это птицы, которые разучились? Я никому не сказал об этом. Но с тех пор я смотрел на птиц иначе. Отец заметил. Я часто сидел на подоконнике, прижимаясь коленями к груди, и смотрел на воробьёв, на голубей, на редких синиц, что прилетали к кормушке. Он ничего не говорил, но однажды вечером положил на стол книгу. «Птицы нашего края». Толстую, с цветными картинками. — Ты же всё время на них смотришь, — сказал. — Пусть будут с названиями. С тех пор вечера стали другими. Я забирался на диван рядом, листал страницы, показывал на картинки. Отец называл: «Сойка. Снегирь. Дятел». Его голос был ровный, спокойный, но иногда он задерживался на какой-нибудь птице дольше, чем нужно. В такие минуты я знал — он думает о маме. Однажды я спросил: — А какая птица похожа на маму? Он долго молчал. Я уже пожалел о своем вопросе. Но он тихо ответил: — Журавль. Она была тонкая, как журавль. И отвернулся к окну. Плечи дрогнули, но он не заплакал. Ни разу при мне не плакал. Я смотрел на картинку. Белая птица на длинных ногах, изящная, почти невесомая. Представить маму такой удавалось без труда.  С того вечера у нас появился свой язык. Мы садились рядом, я открывал книгу, и между нами возникало что-то, что не нужно было объяснять словами. Он не умел говорить «я скучаю». Вместо этого показывал на воробья, который вернулся к тому же кусту, и говорил: — Смотри, опять здесь. Не умел говорить «мне больно» — просто листал до страницы с журавлём, смотрел на неё минуту, потом закрывал. Я не умел сказать «я тоже скучаю». Я просто сидел рядом и слушал, как он дышит. Когда дыхание становилось глубже, я знал — он вспоминает её. Тогда я клал руку ему на ладонь. Он не отнимал. Мы почти не разговаривали о маме. Но мы говорили о птицах. И этого хватало. Однажды, в очередной раз листая книгу, я сам, без подсказки, ткнул пальцем в картинку и сказал: — Журавль. Отец посмотрел на меня. Впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Да, — сказал он. — Журавль. В тот вечер мы долго сидели молча. Но молчание было другое. Не тяжёлое, не пустое. Оно было как та самая книга — плотное, тёплое, живое. Много лет спустя я понял: он дал мне не просто книгу. Он дал мне язык. Язык, на котором можно быть рядом, не раня друг друга словами. Язык, на котором боль не нужно объяснять — её можно показать. Я и сейчас иногда открываю ту старую книгу. Страницы пожелтели, переплёт потрескался. Но когда я вижу журавля, я всё ещё слышу его голос: «Она была тонкая, как журавль». И мне кажется, что он всё ещё рядом. Что мы всё ещё сидим на диване, и я кладу руку ему на ладонь. И он не отнимает.