feel that pain

Одна из множества капель дождя разбивается об асфальт подобно надежде юного парня. Осколки отлетают в сторону, не рассчитывая траектории, и врезаются в ноги, руки, щёки. 'Небо не рассеется, синяки не сойдут, слезы не прекратятся, боль не утихнет'. Но что он может с этим поделать? Время борьбы и стараний уже давно позади - жаловаться не на что. Руки в карманах не собираются менять судьбу, ведь смысла в этом никакого.

Ему будет больно, но он никому не скажет.

'Мы не выбираем, будет нам больно, или нет, но мы можем выбрать, кто причинит нам боль.' Выбор Хан Джисона с трудом можно назвать осознанным. Беспрекословная отдача себя чужому человеку, проявившаяся в значимых последствиях. Человеку, совершенно того не заслуживающему, которого можно звать чёрным пятном на белом полотне жизни. Чёрным, едким смогом, который не выветривается. Джисон ещё год назад закрыл дверь перед будущим - светлым, солнечным будущим. И поставил жирный крест на прошлом - на друзьях, семье, и, что самое непозволительное - на самом себе. Но кто мы такие, чтобы винить. Хан Джисон - это невинное, доброе сердце, что долгое время продолжало любить так же чисто и невинно, с каждым днём сжимаясь все больше и больше. Увы, понимать, что его любовь никому не нужна - слишком поздно. Она оставалась запертой внутри слишком долго, до того, как переродилась в вездесущую боль, и теперь лишь затеряна ничтожной крупицей среди оживленной улицы. И он ее прячет. Он прячет слёзы - под козырьком кепки и спадающей на глаза чёлкой. Прячет под длинными свитерами следы побоев, под рукавами следы порезов. Затаивает под ребрами сохранившийся маленький комочек горести, что подступает к горлу каждый день. Только сам он спрятаться, увы, не способен. Промокшие изношенные кеды вступают в глубокую лужу не впервые и хлюпают изнутри из-за излишней влаги. Старая ветровка пропускает даже малейшее дуновение ветра, а из-под дырок на коленках виднеются мурашки. Словно маленький щенок, пропитанный каплями - он продолжает отдаваться ливню. Джисон почти перестал чувствовать, а потому всех пугающий нарастающий дождь и низкая температура, несвойственная сентябрю, для парня - лишь единственная ничтожная способность почувствовать, что он жив. И как только призрачное чувство жизни успевает появиться - в правом кармане, с дыркой в самом углу и сломанной молнией, вибрирует старый смартфон. Джисон не медлит и берёт девайс, - на нём много маленьких трещинок и несколько больших, черные пятна и единичные сосколы, которые периодически царапают кожу рук. Он трясущимися от холода и совсем чуть-чуть от всё ещё леденящего страха пальцами проводит несколько раз по зависшему дисплею, дабы ответить. И да, получается не сразу, но в последствии он справляется. Это единственное, с чем он может справиться. - Ты где? - доносится из трубки стальной голос и, пустеющий до этого времени мороз внутри - зарождается вновь. - На центральной, - ответ получается безжизненней самого парня, вязкая слюна скапливается под языком. - Ты мне нужен, сладкий. - следом короткий кивок Хана и быстрые гудки, разворот на 180° и путь навстречу к очередным побоям, к которым он думает, что привык, хоть и на самом деле мечтает, чтобы его по дороге сбила машина. И после - после, когда Джисон приходит, прибегает словно верный пёс, в границах сырой комнаты раздаются пошлые и болезненные шлепки. В ушах звенит скрип старой кровати, а в уголках глаз - слёзы - сущий рефлекс, ничего больше. Джисон хватается слабыми узловатыми пальцами за простыни и сжимает настолько, насколько может позволить его измождённое тело. На бёдрах ощущаются новые следы укусов, запястья оказываются сжаты до синеющих полос, а на боках и в области поясницы - гематомы, что обязательно проявятся немногим позже. Джисон сжимает зубы до навязчивого ноющего чувства в челюсти. Он думает, задаётся вопросом, почему же он не может отключиться сейчас? Почему мозг так отчаянно пытается остаться в сознании? Почему он продолжает терпеть всё происходящее? Некогда бывшее сомнение, что это больше не любовь, переросло в бушующую уверенность в том, что это привычка и безысходность - не более. В Джисона кончают. Обильно, внутрь и с громким стоном, проникающим в самый костный мозг. Его швыряют обратно на влажные от пота простыни и просто оставляют. И он остаётся лежать неподвижно ещё несколько минут, - привычка, да не более, - и напоминает себе, что это его выбор. - Можно? - робко спрашивает надломившийся жизнью голос, следом за мужчиной выходя на балкон. Предмет его некогда невинной любви и теперешнего насилия протягивает недавно закуренную сигарету. Тот лишь в благодарность кивает и затягивается, мечтая оказаться убитым никотином.

***

- Слушай, я не желаю знать, что у тебя за обстоятельства. Ты не уйдешь со своей смены и слышать больше ничего не желаю, - статный мужчина ровным тоном с толикой злобы ясно даёт понять о своём решении и категоричном отказе. Он блестит холодным взглядом, а после скрывается в своём кабинете. На идеальной деревянной двери висит табличка, на которой, обозлённый на своего директора Кристофер Бан, - или как его называют в своих кругах - Чан, - с удовольствием вывел бы ярко-красной краской 'козёл'. - Дьявол, - парень ругается себе под нос и возвращается к обыденному протиранию барной стойки неприметного кафе. По ногам тянет прохладой слабый сквозняк, Чан знает, что это признак нового гостя, и почти без раздражения вздымает свой взор на вошедшего и - благо - успокаивается сразу же, заприметив друга. - Привет, Джисон. - Привет, - Хан скрипит осевшим голосом и сразу же прокашливается в длинный рукав старого худи. - Снова хотел слинять с работы, хён? - Он кидает чёрный рюкзак на соседний стул и практически сразу, заприметив растёгнутую молнию, принимается её застёгивать. - Типа того, - устало вздыхает Чан, косясь презрительно на закрытую дверь начальника. - Ты-то чего кислый такой? - Устал, - однотипно произносит Джисон. Это круглосуточная отговорка и постоянный ответ на любой вопрос. Ведь если ответить простое 'устал', ни у кого не возникнет дополнительных подозрений/вопросов/догадок. Не то, чтобы сильно много людей этим интересуются... Но хотя бы для друга сойдёт. Чан, вообще-то, знает почти всё. Точнее, он догадывается, но остаётся исключительно в стороне и не давит. Джисон скажет сам, если потребуется, - так он думает. Считает, что друг попросит о помощи, когда поймёт, что задыхается, а сейчас ему это не нужно. Джисон тоже думает, что не нужно. А вот если посмотреть на ситуацию со стороны - лёгкие Хана словно атрофировались, и он уже просто не знает, когда ему нормально, а когда - критически мало воздуха. И глядя с этой же здравой стороны - ему совершенно бесполезно высказываться кому-то, - это словно пускать пузыри оставшегося кислорода где-то со дна, рискуя совсем утонуть. То, что ему нужно на деле - это рука или хотя бы какой-то щуплый канатик, который поможет выбраться. Ему ведь многого не надо, наверное? Сейчас Джисон выглядит словно изношенная веками кукла с фарфоровым потрескавшимся лицом. Ничего больше - исхудавшее тело, обтянутое старой одеждой, - раньше Джисон очень любил овер-сайз вещи, а теперь, спустя время, они на нём смотрятся словно мешок. Безмерные синяки под запавшими глазами, с некогда горящими искорками энергии и позитива в них. Светлорусые волосы с отросшими корнями и небрежно спутавшиеся на затылке. Руки с заметными тремором, которые приходится скрывать в карманах, и болезненно бледное лицо. Ничего особенного, - последствия жестокого насилия, которое некогда звалось любовью. Ещё полгода назад на его губах застывали слабые улыбки - лишь тени счастливого прошлого. Но это было, и оно дарило слабую надежду на то, что вскоре всё будет хорошо, всё обязательно наладится, но руки не доходили делать что-либо и всё это забытое 'наладится' откладывалось на потом. И только сейчас с заметной горечью можно осознать - никакого потом нет, и вряд ли оно когда-либо будет.

***

- Лекция окончена, пожалуйста, не забывайте свои вещи в аудитории, спасибо за внимание, - где-то эхом отдается голос преподавателя, уже спешно собирающего свои папки в чемоданчик. Мятая тетрадь оказывается небрежно брошенной в портфель, а стертые кеды спешат к выходу из корпуса. Джисон поправляет лямку на плече, и рукав безмерной кофты оголяет небольшой синяк на запястье, от чего он спешит поправить кофту, не забыв при этом оглянуться. Вообще-то, стоило привыкнуть, что всем, по правде говоря, всё равно. Жизнь практически каждого из студентов чем-то да угроблена. У кого-то наркотики, у кого-то беспорядочный секс и алкоголь после пар. Тот или иной окажется сыночком богатеньких родителей, для которых их чадо - заработок, не более. И этих обыденных проблем так по горло, что до забитого в угол Джисона - вообще дела никакого нет и быть не должно. Обыденное Джисона - это секс, когда надо, квартира с грибком по углам, иногдашние пары и Чан в кафе за углом, куда он, собственно, и напрявлялся. Заходит в заведение и идёт прямиком к барной стойке - здесь ему, в принципе, больше нечем интересоваться. - Привет, хён, - не глядя на друга, здоровается парень. - Привет, дружище, - фальшиво улыбается товарищ, оголяя безупречную ямочку на щеке. - Тебе как всегда? Капучино с сиропом ненависти ко всему миру? - Нет, латте с желанием утопиться в каком-то озере, пожалуйста. - Решил попробовать что-то новенькое? - по прежнему улыбается бариста, орудуя необходимыми ему инструментами для приготовления кофе. - Типа того. Чан ставит перед парнем латте с шоколадным сиропом. Джисон берет стаканчик, и непослушная кофта снова подпрыгивает, иссиня-фиолетовая полоса на запястье не остаётся незамеченной, но вопрос о ней всё равно не поднимается в воздух. - Не хочешь развеяться? - Кристофер спрашивает, параллельно вытирая стойку. Джисон жмёт плечами. - Ну давай, напьемся до потери пульса и продолжим наше ежедневное существование. 'До потери пульса, - мелькает в голове Хана, - а он у меня есть?' - саркастично спрашивает у себя тут же. Он уже было открыл рот сказать 'посмотрим' и этот ответ обязательно означал бы 'нет'. Он просто всегда так делает, - говорит неоднозначное, чтобы не давать людям надежду, а сам никуда не ходит, потому что нельзя. Но привычно пугающая вибрация телефона в кармане выбивает из колеи и растворяет все былые мысли. - Я не могу, прости, - кидает сухие извинения с купюрами за кофе на барную стойку, берет трубку и машет в знак прощания, быстро убегая. - Где ты? - сталью голоса пропитывается ухо, от чего хочется зажмуриться сильно-сильно до навязчивого гула в ушах. - Собирался к тебе идти, - бесстыдно врет Джисон, заворачивая за угол. - Хороший мальчик, жду, - быстрые гудки.

***

Открывается дверь дешевой съемной квартиры и привлекает к себе внимание тягучим, протяжным скрипом. - Привет, милый, - ехидная улыбка скользит на лице, Джисон вынужден кивнуть в ответ, ведь на слова нет ни сил, ни желания. - Раздевайся. Кивает ещё раз. Бездонный худи летит в сторону, оголяя тонкие руки, уродливо украшенные синяками и ссадинами. Острые ключицы прорезают застоявшийся воздух с запахом секса и сигарет, а глаза напротив довольствуются плодами своих стараний. Балкон открыт, а от того и холодно. Желтоватые рёбра от сходящих гематом покрываются мурашками, а впалый живот пульсирует от подступающего волнения. Дрожь в тонких пальцах заметно усиливается до невозможности расстегнуть ширинку, однако надобности в этом, как таковой, нет. Джисон так сильно похудел за последний год, что джинсы теперь можно стянуть и не прилагая значимых усилий. Он неспеша снимает их, открывая вид на бёдра с выделяющимися укусами, а потом и вовсе откидывает в сторону, предварительно отставив кеды. Он поднимает взгляд, ловит тихое 'а дальше?' и обречённо вздыхает, но очень тихо, потому что громче нельзя. Если он услышит, то это снова будет проблемой. Джисон так же медленно берётся за резинку боксёров, но раздражённый голос его останавливает. Молодой человек напротив не собирается ждать, садится на край кровати и многозначительно указывает на свой возбуждённый орган. - Детка, мы заждались, - Хан чувствует навязчивый приступ тошноты, но стремительно его игнорирует. Он покорно становится на колени и тонкими пальцами расстегивает пуговицу с ширинкой, приспускает нижнее белье, оголяя напряженный орган, смотрит в глаза и губами касается члена, вызывая томный вздох. Джисон знает, как нравится его парню, так он и поступает. Он делает все как надо. Он знает, что потом будет больно. Он знает, что потом обретет еще пару синяков, будет снова постыдно брошен полудохлым телом на постели. Знает, но все равно старается сделать как можно приятнее. Аккуратно обводя языком каждую венку и посасывая головку, слушая давно въевшиеся в мозг стоны. Да, Джисон правда устал, но кто он такой, чтобы жаловаться?