Проклятый остров

      В этот день остров Пулау Сиалан дребезжал от гудящих периодичных ударов о натянутые кожаные попоны барабанов и перепевающего их стука массивных костяных браслетов. Воздух рассекал свист и следовавший за ним визгливый крик. Ветер с океана завывал, заставляя бусы и украшения на шеях воинов греметь; лёгкие пёстрые ткани он почти что сдирал с тел и ненадолго вздымал в воздух, но затем, будто позабыв о них, отпускал, чтобы позже вернуться с очередным потоком песка и с новой силой всполошить одеяния. Толпа то ли гудела, то ли вибрировала, своеобразно подпевая барабанам.       Это продолжалось значительное время, набирая с каждым разом темпы и силу, дребезжа всё сильнее, подходя к кульминации. Это расходилось плотной звуковой волной, чтобы в одном направлении она смогла встретиться с морской сестрой, в другом же потеряться в непроходимой плети джунглей. Пестрота и насыщенность запахов обостряла чувства: все воины изрисовали тела и лица красками: вычурными красными, белыми и черными линиями. Их костюмы, как никогда пестревшие длинными лоснящимися перьями в несколько цветов, золотыми кусками металла, особо изящными белыми косточками и кожаными вставками, были необычны для повседневного ношения.       Все специально собрались выше пляжа, на каменистом пригорке, у начала так называемой «спины» острова — Пангганга — широкого побережья, сверкавшего своим светлым песком на порядочное расстояние вдаль. Никогда Сембуру не собирались там просто так, и сейчас была веская причина. Бесчисленное количество бус на шеях, страшные, но трепещущие в ожидании гримасы, злорадные, пугающие; оттопыренные от тяжести крупных серёг уши и тяжёлые браслеты на иссушенных, сожжённых солнцем руках гремели, когда воины раз за разом ударяли по барабанам.       Земля тряслась под ногами, и ребёнок, стоявший возле матери, тревожно озирался по сторонам, хватаясь за короткую ткань, висящую на её бёдрах. Все женщины облачились в непривычно парадные наряды, и точно зомбированные покачивались в странном танце; вздымая руки то к небу, то обратно к земле, они пели, сплетая голоса в единый зудящий в ушах ребёнка звук.       Впереди поднималась крутая каменистая лестница, она вела прямо к небольшому вытянутому вверх храму, там стоял в не менее пёстрых одеждах, но с более агрессивной маской на лице шаман. В одной руке он держал длинный нож, перевязанный красной полосой ткани с плоским кружочком золота на конце, другую он вознёс над головой, предупреждая всех о приближении молодого вождя. Что он — шаман было ясно по отличительно высокой подвязке на лбу и огромному сверкающему медальону на груди.       Вскоре музыка медленно заскакала, засуетилась и немного притихла опять же в ожидании: мимо племени шёл молодой сильный мужчина, широкоплечий, со внушающей страх аурой и пугающим грузным взглядом — он мало чем отличался одеждой от остальных сильнейших воинов, однако все почему-то знали, что он — новый вождь. Детский взгляд впервые сталкивался с подобным зрелищем, но на то была особая причина: племя Сембуру одержало победу над племенем, члены которого считались потомками огромных волков, что жили на острове задолго до появления здесь нынешних народов. Теперь причин для ритуала было втройне, нет, даже вчетверо больше, новый вождь входил в свои права вместе с победой над племенем богов, обретая при этом их силу — теперь он имел гораздо больше преимуществ перед иными племенами; ко всему этому пленных оказалось очень много, а в их числе и дочь вражеского старейшины. Именно она и стала главным трофеем молодого вождя.       Ребёнок бросил заинтересованный взгляд на будущего лидера и тут же сильнее притиснулся к матери: вслед за ним шла красивая смуглая девушка. Её взгляд хлестал точно резвая плеть, она шла, слишком гордо вздёрнув взгляд над головами местных, будто никто из них не достоин ни капли её взгляда, ни капли её внимания и даже смотреть на неё им воспрещено. Её изящное тело блистало под припекающим солнцем, кожа лоснилась, а роспись белой краской выглядела точно была с самого рождения, точно эта девушка с пышными волосами и драгоценностями, вплетёнными в них; с красивой грудью и проколотыми сосками, с острым взглядом хищницы и аккуратным лицом, с самого рождения была создана для того, чтобы её почитали, словно она была рождена богиней. Жестокой, дикой богиней, совершенно не предназначенной для грязного человека из вражеского племени.       Она выглядела как пойманная фурия, каким-то образом сумевшая не растерять достоинство в неволе, впрочем, оно было у неё в крови. Даже для ребёнка это было ясно, остальные же будто не замечали того, и даже мать безудержно дёргающего за юбку ребёнка лишь шикнула на чадо и продолжила внимать вождю, надеясь, что никто не заметил её невоспитанного отпрыска.       Далее начиналось самое интересное. Процессию закрывали четыре воина, ведущие едва перебирающего ногами пленного: он был не в себе, солнце слепило ему глаза и нещадно жгло плечи и затылок, он не разбирал происходящего и поэтому просто доверился тем, кто вёл его к шаману. Ступень за ступенью он оступался и упускал твердь из-под ног, однако ему не позволяли упасть. Он видел что-то определённо приятное, потому что даже когда его подвели к шаману и уложили на жертвенный алтарь, то он не избавил лицо от выражения блаженного удовольствия. Он опустился спиной на вечно холодный камень словно слепой ощупывая руками подталкивающих его воинов.       «Бом-Бом-Бом-Бом..!» — хлынуло непрекращающееся, точно перекрикивающее само себя звучание, оно обрушилось внезапно, и рассерженный тем ребёнок недовольно зажал ручками уши, не выпуская при этом из пальцев юбку матери. Толпа ритмично затопала и забренчала браслетами.       Шаман беспристрастно оглядел пленника, оглядел всех столпившихся возле лестницы, удостоил взгляда вождя и его избранницу, а затем стал медленно возносить нож перед собой.       Музыка внезапно спустилась на самые тихие тона, не переставая при этом раздражительно зудеть в детских ушах. Сцепленный двумя руками нож лезвием вниз вдруг обрушился на только что спокойно вздымающуюся грудь, и тогда пленник внезапно словно ожил. Он высвободил боль звериным воем, весь скрючился и стал как можно неестественнее выгибаться, изворачиваться, но его крепко держали, поэтому его телодвижения ни к чему так и не привели.       Шаман же, этот смиренный хладнокровный мужчина, в это же время уже искусно и быстро правил ножом. Где-то среди общей толпы едва сдержал крик ужаса ребёнок, он отшатнулся вглубь неё, спрятал взгляд в родной юбке и со всей детской ненавистью стал проклинать ужасающего мужчину.       А тот тем временем, совершенно не замечая этого малого гнева, торжественно освободил трепетную грудь жертвы от горячего пламени — гордо вознося над головой ладони, он продемонстрировал всем кровавый едва пульсирующий ком и тут же даровал его храму.       Опустевшее и погрязшее в луже крови тело больше не было живо, да и душа в нём навряд ли могла задержаться. Один из воинов достал из-за пояса острое широкое лезвие и с размаху ударил. Голова пленника безвольной тяжестью шлёпнулась на лестницу и полетела вниз, крутясь и подскакивая на ступенях; она остановилась как раз внизу, врезавшись лбом в землю прямо у ног молодого вождя. Смуглая девица встрепенулась, зарычала точно дикий зверь и бросилась остервенело на него, когда он наклонился, чтобы поднять голову её соплеменника. Но словно ожидая того, он, смеясь, отбросил её от себя и привёл в чувства жёстким ударом. Единственная, разделяя горечь и недоумение, а также жгучую ненависть ребёнка, дочь вождя, дочь племени потомков богов, сжавшая рукой горящую болью щеку, проклиная, затравленно глазела на нового молодого вождя, величественно державшего в руке голову повергнутого врага.