Влюби, если сможешь.

      — Может быть, ты хотя бы встанешь с кровати, чтобы умыться? — едва касаясь бледной руки дочери, обеспокоенная до ужаса мать стала тормошить её, боясь, что та, не подавая уже не сколько часов видимых признаков жизни, завершила своё пребывание среди живых и варится в котле ада где-то там далеко в небесах.       — М-м-м, — одёрнув неприятно затёкшую конечность, девушка, подобно улитке, подобрала её под себя и перевернулась на другой бок, сделав вид, что абсолютно не желает даже начинать этот сухой и бессмысленный диалог.       — Я сказала тебе, встань! — не выдержав того давления, которое нарастало у неё внутри уже несколько дней, пока её проблемное и вечно страдающее чадо не выходило из комнаты, женщина вскрикнула, забыв о том, что ей нельзя волноваться, — Мне осточертело каждые два часа приходить к тебе и проверять хотя бы наличие дыхания, потому что я не знаю, что может случиться с тобой за время моего отсутствия! — почувствовав резкое покалывание в области груди, она присела на край кровати и облокотилась на прохладную стену.       В этот момент ей показалось, будто за несколько секунд перед её глазами пролетели самые важные и запоминающиеся моменты семейной жизни: рождение Т/И, её первые шаги и первое слово «мама», которое она так трепетно произнесла, первый День рождения и первые извинения за какой-то пустяк, который показался маленькой семилетней девочке очень значительным.       — Мам, тебе что, плохо? — повернув голову в сторону тяжело дышащей матери, Т/И привстала и взглянула ей прямо в лицо, чтобы оценить самочувствие.       — Нет, я в порядке, — незаметно сжав руку на груди в том месте, где боли были особенно сильными, женщина неторопливо приподнялась и направилась в сторону выхода и комнаты дочери, — прежде чем уйти, ещё раз хочу попросить тебя наконец встать и привести себя в порядок. Я прекрасно понимаю, что последний ваш урок с учителем Имом прошёл не совсем гладко, но я не вижу в этом такой веской причины для глубокого расстройства.       — Давай… — ещё немного и девушка бы в очередной раз не сдержалась, чтобы съязвить, но что-то её удерживало, завязывало её язык на крепкий узел и заставляло молчать, не издавая ни звука.       — Да?.. — на секунду обернувшись, женщина взглянула Т/И прямо в глаза с выражением лица, полным разочарования и боли, которая не покидала её уже несколько недель.       Прочитав в мимолётном взгляде матери все ругательства, которые она так тщательно скрывала, девушка снова бросилась на кровать, уткнувшись лицом в подушку.       «Может быть, я действительно живу неправильно? Может быть, мне стоит задуматься о том, как возможно всё изменить, вплоть до моего внутреннего грязного мира, который не признаёт ничего, кроме садистской боли и самоугрызений совести?» — писала Т/И в заметках, задавая себе с каждой строкой всё больше и больше вопросов, закапываясь в землю всё глубже и глубже.       Она винила себя в том, что мама больна и ей очень тяжело жить с ней в одном доме, потому что ни один день не проходим спокойно, без скандалов; винила в том, что с ней не общаются окружающие, потому её внутренний мир выглядит слишком жутким и отталкивающим; она винила себя и в том, что во время каждого разговора с Джебомом она рефлекторно выпускала длиннющие иголки, которые мешали общению учителя и ученика.       Нужно что-то менять.             Но она не знает, как это сделать без помощи посторонних людей.